Ракалия

Тут же опять подхватили мысли о злосчастной кукушке, и пока он их думал-перемалывал, ноги по дороге к дому совершили форменное предательство: запнувшись о корягу, перекувыркнули тело в воздухе раза три-четыре.

Растянувшийся на земле в неестественной после кульбита позе Попугайчик размышлял о том, что проклятый день только начинается. Ещё даже время завтрака не подступило, а уже столько неприятных происшествий. Где-то внутри зрела мрачная мысль о том, что, до вечера, а, может, и до обеда, он просто-напросто не доживёт, – это ведь всё будет идти по нарастающей.

Поднявшись, Попугайчик даже не взялся за поверженное в тоске пустое ведёрко – пускай уж валяется теперь до обеда. Без молока он как-нибудь день проживёт, но что же, что его ждёт дальше?

Запершись в доме, Попугайчик сразу же упёрся взглядом в часы. Расцветая в пробуждавшемся заоконном утре, они вроде бы чуть насмешничали, по-прежнему помалкивая о тайне кукушкиного исчезновения.

Отношения с пищей у Попугайчика были несложные. Подчинялись они тоже заранее придуманному, лишь в праздники изменяемому ритуалу. По утрам всегда либо каша с краюхой хлеба и стаканом молока, либо яичница с краюхой хлеба и стаканом молока. На сегодня уже заготовлены были два угнездившихся на блюде яичка, внутренности которых отчаянно просились на жаркую, скворчащую маслом сковородку.

Огонь в печи радостно подлизывал дно подсунутой на рогатине чугунной посудины, и пока масло закипало, Попугайчик меланхолично закрутил яички по сложной траектории на столе. Печалился он о том, что и традиция завтрака идёт теперь вкривь-вкось, ведь вместо молока ему сегодня придётся наливать в чашку подкрашиваемую вишнёвым вареньем воду. А всё почему? Да потому что проклятая кукушка, видите ли, вздумала выпорхнуть из насиженного гнёздышка.

И чпокнув яичные желтки на поверхность возмутившейся маслом сковороды, он снова глянул на ходики.

И знать не знал, думать не догадывался Попугайчик о том, что эта загадка останется неразрешённой во всю его жизнь.