Легенда о Лазаре 4. Зверь тысячи форм

И вообще на Люпсе это было невероятно редким событием, когда один человек пытался вмешиваться в душу другого. Во-первых, это требовало невероятного мастерства. Во-вторых, пренебрежения всеми правилами этики, ведь это была сама суть человека, и влезть в душу было будто начать, словно крупу, перебирать чужое естество.

Невозможно представить процесс, нарушающий личное пространство сильнее. А ещё об этом просто никто не думал, не предполагал, что это может для чего-то пригодиться. Ну, почти никто…

Технику Лаз знал и уже практиковался в этом.

Высший маг Башдрака, умерший от того, что кусочек души Лаза попытался поглотить его душу.Пример, может быть, не самый удачный в данных обстоятельствах, но самую сложную часть процесса, то, как создать связь между двумя человеческими душами, Лаз уже проделывал, и во второй раз это было куда проще.

Тем более, что на этот раз он полностью контролировал процесс, а не плавал в бессознательной черноте, отстранённо наблюдая за происходящим.

Хотя, когда в мире души Сына Монарха появилась чернильно-черная клякса, сгусток густо-жёлтого, как птичка канарейка, сияния, покрытый ярко-фиолетовыми прожилками, всё равно задёргался и попытался отодвинуться подальше, хотя тут не было ни расстояния, ни пространства в привычном их понимании.

Лаз сейчас не мог почувствовать, что происходит снаружи. Контроль кусочка своей души отнимал всё внимание.

Хорошо, что Лаз предупредил их с Рондой, иначе уже через несколько секунд в комнате были бы все трое в поисках причины криков. Хотя, по происходящему с душой мужчины предположить его состояние было не сложно.

Если одно лишь присутствие рядом маленькой частички его души приводило к таким последствиям, то страшно представить, что было с Шадром Кудито. И Лаз старался, как можно меньше думать о том, что вызывала подобный неконтролируемый, животный ужас не какой-то монстр, а его собственная душа, фактически он сам.

А ещё о том, что, даже если он поймёт, как вылечить Сына Монарха, заниматься подобным ему придётся не раз и не два. И пусть ему самому не было ни больно, ни страшно, в доведении других до такого состояния было мало приятного.

К тому же больной мог просто отказаться продолжать, испугавшись самого страха.