Непроходимые миры

Долго греть уши не пришлось. Между ладонями инквизитора затрещали искры, сначала одна-две, потом десять, потом ещё больше. Их число стремительно увеличивалось. На моих глазах искры сформировались в огненный сгусток, не узнать в котором файер-болл было невозможно.

Даже с нескольких шагов я ощутил исходящее от шара тепло.

Воздух прогрелся как в парилке. Меня бросило в пот. Я смахнул его со лба и потому не увидел, как инквизитор метнул шар в стремительно изменявшегося человека, в котором с каждой секундой становилось всё меньше человеческого.

Тело, а вернее уже некая аморфная туша вспыхнула как сухая трава, занялось чадящим пламенем.

В нос ударила нестерпимая вонь. Такие ароматы иногда распространял наш мясокомбинат, когда на нём врубали коптилки. Запах разносился километров на десять вокруг, а сейчас я находился практически в эпицентре.

Живот скрутило, недавно съеденная еда устремилась в горло. Я согнулся, схватившись за ставшее неродным брюхо. Меня рвало ядовитой на вкус и запах желчью.

А рядом бился в истерике не то человек, не то монстр, но из-за приступа рвоты, мне было не до него.

Напротив, стоя на карачках, изрыгал из чрева такую же жёлтую склизкую гадость Ларт. Его «карало» не хуже меня.

Тварь пылала, сгорая дотла, выла, издавала звуки, способные заставить любого, кто их слышит, биться головой о стенку. Но нам было так плохо, что мы не обращали внимание на этот ужас, который при других обстоятельствах мог бы свести с ума.

Никогда бы не подумал, что тошнота спасёт мой разум.

Когда всё закончилось, у меня уже не было сил. Трёхлетний ребёнок уделал бы меня мизинцем левой руки.

Глава 14

Глава 14

Я лежал, прислонившись щекой к всё ещё тёплому каменному полу и старался не смотреть на ту горсточку пепла, что осталась от несчастного, который сгорел заживо под магией отца-инквизитора. Наверное, Фалька стоило назвать садистом, изрыгнуть в его сторону проклятия. Но я не мог этого сделать ни физически, ни морально. Я был опустошён, вывернут на изнанку, сломлен.

Всё, о чём я мечтал, — провалиться в долгий глубокий сон. И он пришёл, став долгожданным лекарством от всех душевных болезней.

Из забытья меня вырвал чей-то пристальный и пронзительный взгляд. Я дёрнулся и обнаружил, что по-прежнему нахожусь в клетке карантина, но кто-то заботливо поднял меня с пола и переложил на лавку. Даже под голову подушку подоткнули. Спасибо за заботу, что называется. Не фирменный сервис, но хоть не бросили, и то хлеб.