Беседы палача и сильги

Место казни скрывалось от посторонних глаз далеко не везде. Живы еще были порой крайне причудливые и порой никому кроме одного старого племени неизвестные традиции по наказанию совершивших преступление. Но традиции эти исчезали. Сестры Светлой Лоссы из года в год настойчиво повторяли одно и то же, говоря, что даже лицезрение чужих мук приравнивается к греху, требующему очищения. При этом не уточнялось, считается ли за грех случайно брошенный взгляд, и потому, дабы избежать даже малейшего шанса на подобное согрешение, места казни начали ограждаться высокими стенами, что не только скрывали от чужих глаз происходящее в них, но и надежно гасили перепуганные вопли не желающих умирать преступников.

Понятно, что забором не приглушить крики пытаемых, но для этого имелись безоконные пыточные с толстыми стенами и плотно прикрывающимися дверьми. Ничто не смущает умы и души горожан. А палачу приходится исходить потом в душных казематах…

Хорошо, что меня толкнули в обычную камеру, где уже томилось двое и где над заполненным соломой углом имелось зарешеченное небольшое оконце.

Ступив внутрь, я повернулся к молодому безусому стражу и поднял связанные руки:

– Развяжи.

– Пусть собратья твои по греху развязывают! – ответил страж, но внушительно не получилось по причине сорвавшегося в самый неподходящий миг голоса.

Побурев, страж хлопнул решеткой, лязгнул замком и поспешно удалился, стараясь держать спину как можно прямее. Второй стражник, постарше и смутно мне знакомый, смерил меня долгим задумчивым взглядом, но явно не преуспел в воспоминаниях и, опустив алебарду, тоже ушел.

– Давай развяжем, братишка, – хрипло позвал меня уже немолодой заключенный, неспешно поднимаясь из угла. – Убил? Других в эту камеру не бросят.

Окинув взглядом прекрасно знакомые мне стены, сложенные из лишь слегка отесанного серого камня, покрытого многочисленными надписями и знаками, я спокойно ответил:

– Верно… других в эту камеру не бросят.

В руке шагнувшего ко мне мужика с седой щетиной, что вот-вот грозила стать бородой, мелькнул небольшой нож с лезвием в палец длиной.

Ловко двинув запястьем, он одним движением разрезал стягивающую мои руки веревку.

– А чего не в кандалах? – поинтересовался продолжающий полулежать второй.

– Так уж у них вышло, – пожал я плечами, осторожно разминая затекшие запястья и вглядываясь в двух обитателей камеры.

Все они выглядели спокойными. Но… я уже видел в них ту самую особую и так хорошо мне знакомую надломленность смертников.