Ник и Глиммунг

 – Что, если Эд Сейнт-Джеймс не подпишет документ? Компания разорится? На улицах воцарится хаос? Документы ничего не значат. Они существуют для того, чтобы была работа. Один человек их диктует. Другой их печатает. Эд Сейнт-Джеймс их подписывает, а я проверяю подпись. Потом передаю Роберту Холлу за столом слева от меня, и он их складывает. Слева от него сидит кто-то еще, кого я вообще никогда не видел; и этот неизвестный убирает сложенные документы в конверты, если их отсылают почтой, или в папку, если оставляют в картотеке.

 – В этот момент отец Ника казался ну очень мрачным.

* * *

Очень пристально глядя на Горация, газетчик сказал голосом, полным сомнений:

– Какой-то он неспортивный.

Это ужасно рассердило Ника.

– А как ему быть спортивным? – резко спросил он. – Ему нельзя выходить на улицу или что-нибудь делать. Вот когда мы эмигрируем… – Ник осекся, осознав, что он только что сказал газетчику.

Поднялись обе брови.

– Да? Вы улетаете с Земли из-за Горация? – спросил газетчик.

После паузы мама Ника ответила:

– Вообще-то причин много.

– Но кот, – сказал газетчик. – Он же тоже причина, а? – Теперь он включил диктофон. Еще копошась с микрофоном, спросил: – Уже выбрали какую-то конкретную колонию, миссис Грэм?

– Планета Плаумена, – ответила мать.

В этот раз у газетчика отпала челюсть.

– Планета Плаумена? Но она же такая далекая. И такая дикая. – Мистер Деверест повернулся к Нику и долго и внимательно изучал его взглядом.

 – Ты понимаешь, какие странные животные там живут? Животные, у которых даже необычные названия намекают на их противоестественное естество?

– Вы всегда говорите такими длинными словами, мистер Деверест? – спросил Ник. Его раздражали длинные слова. Он знал, что короткие слова не хуже, а то и лучше.

– Скажем так, – ответил газетчик. – На Планете Плаумена живут не кошки, собаки и попугаи. Кошки, собаки и попугаи – простые земные создания, которых мы любим и уважаем.

Они милые и ценные, как, например, ваш кот. – Газетчик наклонился и погладил Горация по голове. У того от неприязни дернулись уши и задрожали усы. – Они любят нас, а мы любим их, хоть против них и есть закон. Пожалуй, мы больше любим их память.

– Вы хотите сказать, любим нашу память, – сказала мать Ника. – Нашу память о животных, которые жили в прошлом. Или, как в случае Горация, мы любим их реальное, но незаконное присутствие.