Говорящие памятники. Книга II. Проклятие

Не трожь мою тропинку лунную

И сердца нежную парчу!»

Танцующая рэп смешна,

Как солнца луч, но всё ж прекрасна!

Как жаль, любить её опасно -

Она немыслимо грешна.

«Если нет извилин в голове, то надо использовать извилины в другой части тела, – подумал Мардахай Абрамович. – Количество извилин так же, как количество нефти, даёт успех. И это не Бог решил – закон совкового капитализма, который насилует всю Европу. Извилины Анюты Сволочковой великолепны. Что со мной? В меня словно проник ещё один человек».

Смотреть на себя было страшно. Если бы не фильмы ужасов, которых он нагляделся в Голливуде после покупки бюста Диснея, с ума бы сошёл: левая щека была изжеванная, в помаде, губы распухшие, из них сочилась кровь. Глаза выражали ненависть и страх одновременно. Но самое дикое – они были пурпурно-красными, с приклеенными ресницами, и с левой стороны синел подглазник.

– Анюта, – тихо позвал он, – ты слышишь меня? Что с моим лицом?

– Исцелованное до смерти, дорогой мой. Я хочу начать новую жизнь и целовать тебя постоянно, забыв про деньги и успех. Иди ко мне, любимый мой поэт – изобретатель не только новых говорящих памятников, но и редкого виртуального секса с двойной тягой… Ты, конечно, изобретатель во всём…

– Но почему у меня красные ресницы? – удивился олигарх.

– Потому что ты моё Солнце! Единственное, вечное моё Солнце, умеющее приносить счастье. Читай стихи, которые спасли моё сердце, душу. Читай! И всегда помни: я, твоя примадонна, всюду с тобой. Ты – мой гений! Ну…

Крупин растерянно молчал, вглядываясь в своё потревоженное лицо. Тогда она тихо прошептала:

Поэт не может ничего,

Когда не пьёт любви вино.

Любовь, как свет, как солнца краски.

Она уносит властно,

Подобно сказочной упряжке,

От бед, ненастий, лжи и льда.

Он, раб бесспорный, боязливый,

В своей покорности убог.

И жалок век его трусливый,

Молчаньем предаётся Бог…

Молчаньем предаётся разум

И наша вечная душа,

Когда ты всё берёшь и сразу,

Не дав за это ни гроша.

Крупин отошёл от зеркала, обхватил уставшими «лапами» поседевшую голову, долго молчал. Искры еле заметных слёз вспыхнули на его обветренной ошалевшей физиономии и тут же угасли.