Говорящие памятники. Книга II. Проклятие

Меня вдохновили памятники, и я научил их говорить. Но я не профессионал в построении слов.

– Вы думаете, я профессионал? Да, я не спорю – лечит болезни врач, но излечивает природа.

– А клятву Гиппократа кто придумал?

– Не смешите, Мардахай Абрамович! Клятву я перевёл на греческий язык, странствуя по Египту как бродячий актёр-врач. Она помогает мне нести службу.

Хозяин ещё больше растерялся.

– Ищите подходящие слова, уважаемый, не ленитесь, – твёрдо сказал Гиппократ и, встав, предложил Мардахаю Абрамовичу присесть рядом с классиком.

Сволочкова делала вокруг стола, за которым сидел обморочный Лев Николаевич, неторопливые круги, предлагая крепкий индийский чай со сливками.

Миллиардер вспотел. Он робко подсел к писателю, задумался, вероятно подыскивая подходящие слова, но слов не находилось, и он кусал губы, чесал затылок: «Зачем я рассказал злую историю про бессмертный полк миллионеров и про этот маразматический форум дам с громким названием “Секс бессмертен”. Получилось, что блудники – бессмертные морфинисты» – размышлял он.

Между тем бронзовый Лев Николаевич Толстой с невнятного шёпота перешёл на затяжной храп и руки с головы убрал, переместив их под голову. В спальне стало тихо, но храп был очень громким и непредсказуемым. Он в любую секунду мог оборваться.

– Лев Николаевич, это я, Мардахай Абрамович! Вы слышите меня? Это я, Мардахай… – робко начал шептать хозяин прямо в уши писателю. Пальцы рук классика зашевелились, скользнули по столу и коснулись стоявшей на краю стола стеклянной пепельницы.

– Блудники, морфинисты, курильщики, – он вдруг что есть мочи стиснул пепельницу, она хрустнула, и окурки полетели во все стороны. Как только писатель приподнял голову и глянул по сторонам, Мардахай тут же что-то вспомнил:

Мир соткан, соткан из любви

И потому неувядаем —

сразу завопил он нечеловеческим голосом.

Любовь есть в Солнце и в крови,

В дыханье звёзд и в розах мая,

Везде полёт её души, которая, как мир, нетленна,

И потому её богема плюёт на злата барыши.

Бронзовый Лев Николаевич неожиданно прислушался к стихам.

Ей всё равно, какая власть, какая вера, жизнь какая,

– продолжал декламировать вспотевший олигарх.

Любовь не может низко пасть,

Любовь падения не знает.

– Лев Николаевич, что с Вами?

– Я… я… я приустал немного, мне больно внутри, что-то словно оборвалось. Но стихи твои прекрасны.