Безымянные боги

Кто-то сразу забылся от усталости, кто-то ворочался, ругаясь и вскрикивая от боли, Ждан подошёл к устроившемуся на камне десятнику и прямо спросил:

— Что дальше?

— А что дальше? — пожал плечами тот. — Сейчас отдохнёте и побежим ещё шибче.

— Я не об этом, — отмахнулся Ждан. — Три десятка тварей и заметь, не стервь[1]с пастухом, а упыри и волкодлаки… И это точно ещё не всё.

— Ловко ты блохастого в студень превратил, — словно не слыша, похвалил отрока десятник. — Пожалуй, никто так не смог бы. Явору скажу, справят тебе рубаху красную.

— Рубахи у нас и так у всех краснее некуда, — угрюмо покачал головой Ждан. — Думаешь, никто нас уже не будет преследовать?

— Будут пуще прежнего, — ухмыльнулся Злобыня. — Мы может единственные, кто Хоронь о враге предупредить может. В остальных-то отрядах нет таких богатырей, всё больше худые, вроде меня — ни медведя задушить, ни дуб с корнем вырвать.

— Завидуешь?

— Боюсь, — захихикал десятник. — Вдруг ты меня на одну ладошку положишь, а другой прихлопнешь.

— Такого лиха хватили, а ты веселишься.

— Молод ты ещё. А был бы опытнее, знал бы, что веселиться надо при первой же возможности, потому как всё остальное время приходится горевать. Ты хотел чего?

— Дальше как пойдём?

— Дальше? Дальше пойдём быстро, только я одной дорогой, а остальные другой.

— Как это?

— А ты думаешь раз мы сегодня ночью несколько тварей меченых убили, так теперь вразвалку до самой крепости будем шагать? Это они прошлой ночью не знали сколько нас, да каковы мы из себя, а сегодня уж зубы наточат как надо.

— И что делать?

— Вам к Хорони идти и рассказать, что видели и от кого убегали.

— А тебе?

— А мне ворога за собой водить, пока вы убегать будете.

— Я с тобой пойду, — набычился Ждан.

— Ты туда пойдёшь, куда я прикажу, отрок, — Злобыня поднялся с камня и посмотрел на Ждана снизу-вверх. Ростом он едва доставал отроку до середины груди, но оба знали, кому в случае чего лежать на земле в беспамятстве.

Ждан так и не смог уснуть. Спина болела нещадно, голову словно набили гнилой репой вперемешку с раскалёнными углями. Когда прозвучала команда подниматься он встал на негнущихся ногах, чувствуя, как каждая косточка превратилась в раскалённую добела спицу и теперь впивается в тело.

Остальные выглядели едва ли не хуже. Кожа вокруг ран покраснела и вспухла, у многих из-под повязок сочилась зловонная жижа, кого-то бил озноб, других мучал жар, но никто не жаловался.