Михаил Освобожденный. Том III

Доложилась, гордо вздернув подбородок.

Сверху-вниз на это смешно смотреть:

– Во-вода, девок поспасали!

– Хорошо.

– И кто такой молодец, Машуль? – мягко спросил Кузьмич. – Грамотно отработали…

– Там волотский добровольческий взвод катком прошел и две роты потоптал!

– Серега Хобот?

– Он командует, да!

– О, как. Всю жизнь думал, что этот дядька жлоб, – удивлялся Барабашкин. – А оно вон как.

– И им еще рота сдалась. В резервации бьющихся синепузых больше не-ма!

– Спасибо, милая, за новость, – улыбнулся Семён, за локоток ее тронул, угрожающе усами зашевелил.

Мне и самому страшно стало, что он там с молодкой надумал делать, а девушка, хихикнув, вырвалась и убежала.

– Ты всех что ль домовых знаешь здесь?

Он фыркнул:

– Нет, Миш. Но эта Машуля. Машулю вот знаю. Машулю не знать – себя не уважать.

Я обратился к своему разношерстному подразделению:

– Слышали, бойцы!? Объявляю свободное время, – через магический звон донес до них, чтобы потом никто не ныл, мол не услышал. – Трофеи, отдых, обед – сами найдите чем себя развлечь!

– Так точ, Во-вода!

– Славься трофейка! – заявил один из Душеловских.

– Лей молоко!

– Радуйся солдат!

– Ступай легко!

– Жуй мяско!

Боевые задачи оказались выполнены и у них там тотальная деградация началась. Поскорей отошел, чтобы их переклички не слушать.

Невыносимо.

С убитых дэвов вытянул пять мер. Было там впереди, у серебряной ленты блокпоста, и солидное кладбище гулей: и голожопых, и бронированных – больше полусотни, но на них, понятное дело, не претендовал.

Каким бы я человеком иначе был?

Дружинники здесь основательно поумирали, отбиваясь, а я такой красивый с даром все захапаю.

Нет.

Забрал то, что сам настрелял. Так справедливо. Так принято.

Для них, конечно, это тоже морока, но куда деваться?

Специально узнавал, как вытаскивают пыль остальные. Приходится ждать, потом моровая пыль собирается у сердца в шарик, бойцы вскрывают грудную клетку и уже вытаскивают.

Грязное дело. Неприятное.

Вернулся к своей группе.

Ифрит, сняв тюрбан, лысую голову чесал.

Не знал здоровяк, чем себя теперь занять.

Решил немного доброжелательности проявить:

– Как себя чувствуешь, Ходжа?

– Странно.

– Переживаешь за сотни убитых? – предположил я. – Больно много наубивал?

– Мало, – он глянул на меня раскаленным золотом своих глаз. – Я потерян. И злость никуда не исчезла, а османы вот, суки, закончились. Это беда. И как мне теперь быть?

– А что с твоим домом?

– А дома и нет. Всех убили.