Сивана

Мы с Мери радовались такой возможности стать сестрами. Теперь нас официально было четверо, и мы по документам и реально стали семьей. Меня теперь звали Сивана Рейндир. Мы переехали из Святой Надежды в дом, выделенный семье доктора советом приюта.

Мы жили в домике за оврагом на южной стороне, в местечке, именуемом Розмари Виллидж. Это была небольшая деревня для персонала приюта. Приют Сент Хоуп был впереди, а за ним сосновый бор. И вот пройдя по тропинке через этот бор, можно было очутится у скалистого оврага.

Чтоб попасть в наш дом, где мы жили, нужно было перейти через ветхий мостик перекинутый через овраг. Сухим летом это было легко. А слякотной осенью и зимой, когда темнота подступала, мне было страшно возвращаться одной. Мы с Мери пообещали друг другу всегда возвращаться вместе из школы, хотя получалось это не всегда. Мы стали подругами за время, что я провела здесь.

Память ко мне не вернулась, и мне начало казаться, что я все выдумала про волка и мальчика. Я стала обычным ребенком. Мери училась лучше меня почти по всем предметам, мне же больше давались наблюдения и помощь доктору в его лаборатории.

Маму Мери Паулину я называла по имени, особо не чувствуя ее теплого расположения к себе. Но вот доктора Рейнира, чью фамилию я теперь носила как его дочь, мне легко удавалось называть папой. Я часто задерживалась после уроков, чтоб побыть в лаборатории и посмотреть в микроскоп, почитать толстые книги о науке и биологии в кабинете доктора.

Генри Рейндир изучал побочные эффекты от лекарств, что давали детям в приюте и состав моей крови. В своих исследованиях по лекарствам он нашел способ как обезопасить детей, и это стало прорывом.

По крайней мере, детская смертность за прошедший год уменьшилась и Дюплесси на время забыл о приюте. Еще бы, теперь опробованные лекарства приносили ему огромный доход от продаж богатеям страны.

Но было и то, что его огорчало. В исследованиях моей крови он не продвинулся далеко, точнее совсем не продвинулся.

–Что я упускаю каждый раз? –часто говорил он, поправляя манжеты рубашки, когда истина ускользала от него. Этот жест выдавал его разочарование в своей компетентности.