Священный клинок бессмертных

Он будет долго вспоминать его, Парву, не зная, правда, добром, или злом. Ведь это, подозревал Тимьян, кровавый жрец кровавого культа. Оказывается в Карте есть и такой, хоть и крайне неказистый и безглазый – голубого камня в миске перед мумией не оказалось. Если Кру небесноок, то и глаза должны быть из голубого камня, верно?

Тимьян вздохнул. Кровавый жрец кровавого культа, созданный этим самым Халлуде вызывал жалость, несмотря на всю свою сказочность и монструозный облик. Не по своей воле Парва стал таким, как есть.

Он просто не знал другой жизни, другой морали. Неудивительно, что именно здесь окончил свои дни Халлуде. Ведь Карта – город лже-пророков, мучеников и бичующихся, вспомнил он слова учителя. Карта – город святотатцев и безумцев. Воистину так.

И еще Карта – город, причиняющий боль.

«Ненавижу», – подумал мальчик.

tymjan

Обрамленный переплетением ветвящихся корней циллы со свисающими, словно немытые волосы какого-нибудь бродяги, кистями, проход отчего-то напомнил мальчику злополучный Стержень.

«А что это, если не еще одно препятствие на пути к свободе, – мрачно размышлял Тимьян, нервно стискивая в одной руке бледу, в другой факел Парвы. – Там были ловушки, здесь – чудовища, когда-то бывшие людьми. Патаи мог бы и помочь. Но на самом деле… он ведь боится? Сколь бы ни был ты кровожаден в своем служении, от страха не убежишь. Страх… он ведь всегда с тобой».

Туут взглянул на подопечного и усмехнулся. Услышал, старый… Вот кому страх неведом, так это архе, черт бы его побрал.

Казалось, предстоящее испытание только возбуждало его.

– Ну что, Стонушка? – демонстративно обратился старик к намеру. Зверь посмотрел на него как-то равнодушно что ли. – Не пора ли? Насытим бездонную глотку демона плоти еще десятком-другим напрасных жертв, а? – Стон отвернулся, но Туут расценил это по-своему: – Понимаю, ямы скорби полнятся греховной снедью, но что поделать? Такова наша жизнь – праведников всегда гораздо меньше грешников. В любой религии, не только в нашей. Верно я говорю?

«Нашел себе собеседника, – со злорадным удовлетворением подумал Тимьян.

– И пусть, а то уже порядком надоел».

Обезумевшие рабы выползали из бахромы путанных кистей, щурились на факел и скалились, обнажая гнилые зубы. Если отработанные в храме и до него еще как-то походили на людей, то эти окончательно одичали: голое истощенное дикое смрадное человекоподобное зверье. Они крались по корням циллы, точно змеи, облизываясь и глядя на них своими белесыми буркалами.