Священный клинок бессмертных

Мальчик до сих пор – уже почти неделю – чувствовал, что старик отнюдь не случайно наткнулся на него в трущобах. Он искал его целенаправленно. Где-то в глубине души Тимьяну это льстило. Чисто с мальчишеским задором он предавался мечтам о собственном таинственном происхождении и о том, что справедливость восторжествует.

Но вряд его… учитель хотел именно этого.

И тут мальчик подметил, что в целом его размышления стали более оптимистичны, что ли. А ведь совсем недавно он, можно сказать, свыкся с мыслью о голодной смерти там, в Онии – месте таком далеком и таком близком.

В конце концов они сели на лавку под дырявым навесом, сшитым из лоскутков. Тибехе, заправлявшем в этой куцеме[1], можно было смело дать прозвище пройдоха. К его почти черному лицу, изборожденному столь частыми морщинами, что впору было диву даваться, навсегда приклеилось подобострастное выражение, говорившее всякому, что он пройдоха и есть.

– Господин! – лебезил он, беспрерывно кланяясь. – Чего вам, господин?

– Чаю нам обоим, и по куску хурмы.

– Слушаю, господин! Сию минуту, господин! Да освятит нас Хуртин! Пребудем в свете!

– И помни, дорогой! – деланно нахмурился Туут, пригрозив ему пальцем. – Если обвесишь – предашься тьме! Ибо грех обманывать добрых анахоретов[2], долгое время смирявших плоть в пустыне!

– Что вы! – всплеснул руками тибеха. – Что вы! Разве можно? Света нам! Света нам горемычным!

Спустя пять минут тибеха, кружась и вертясь как заведенный, накрыл стол.

– Пожалуйте, господин! Чаек чудо, как хорош! Скава нынче изумительная.

Свежий урожай! Свежайший! С плантаций Канты! Самый лучший! Только у меня! А аромат какой! Пейте, ешьте!..

– Врешь! Кто тебе, нищеброду, позволит торговать элитным сортом?

– Обижаете, господин! Признаю, признаю, это не совсем Канто. Но с предместий, уверяю вас! С предместий, почти с самых гор! Чистота! Это у соседей скава придорожная, или даже с мусорок, но у меня…

– Всё, иди! Ты нас утомил.

У скавы был интенсивный пряный запах, напомнивший Тимьяну чем-то прелую листву, сухую древесину и жареный арахис, напиток имел оригинальный, слегка солоноватый, кисло-горький вкус.

Картийцы поголовно сходили с ума от скавы. Ее пили все и всюду. Почти черному настою придавалось, можно сказать, магическое значение. Считалось, что первым, кто додумался залить кипятком высушенные листья невзрачного кустарника, в изобилии росшего на местных полях, был сам пророк Хуртин. Чего только не приписывали этому пресловутому Хуртину.