Священный клинок бессмертных

– Опять эти двое явились! Просыпайся, я сказала! Воски[3] явились, чтоб им пусто было!

Монах, вскинув над собой прут, словно то был меч, заорал:

– Вот ивина, друзья мои, вот святость пророка и чистота его!

– Да чтоб вас! – воскликнула дама с трубкой. – Как же вы надоели, паршивцы!

– Ивина! – самозабвенно продолжал монах, грозно потрясая прутом. – Да обратится сия розга в орудие карающее! Дай волю мне, пречистый Хуртин, искоренить мерзость похоти! Дай силы! Света! Света! Света! Тьфу на вас, смрадные! Тьфу на вас!

Удивительно, но монах с прутом и впрямь начал плеваться.

Другой же, пав на колени, начал истово молится, впрочем Тимьян слов не разобрал, так как вопли его собрата заглушали всё.

Дама с трубкой встала, – голова сарсута при этом стукнулась о лавку, что никак не помешало ему дальше похрапывать, – и скрылась за дверью. Через пару минут она вышла с ведром и молча, продолжая как ни в чем не бывало пыхать трубкой, прищуриваясь от лезшего в глаза дыма, окатила восков помоями.

Крики тут же прекратились. Монах с прутом, буркнув: «да сгниют ваши души во тьме!» удалился, даже не отряхнувшись.

Но на этом представление не окончилось. Его товарищ, смахнув в лица овощную шелуху и остатки ужина, на коленях подполз к шлюхе.

– Эй! – взвизгнула она, когда монах обнял ее ноги, прижавшись лицом к животу. – Эй, ты чего это, паршивец?

– Сгораю! – глухо отозвался он, судорожно тиская ее за ягодицы. – Сгораю от похоти! Сгораю!

– Аля́к! Аляк, дурень пьяный! Спаси меня! Спаси меня!

Девицы на лавке откровенно потешались над ней.

Сарсут спал, приоткрыв рот, из которого стекала, расплываясь по лавке, слюна. Монах буквально вклинился физиономией в промежность блудницы и что-то горячо бормотал, словно пытаясь заколдовать ее лоно. Она стучала трубкой по его голове и визжала.

Наконец, сарсут проснулся. Вернее, вскочил с осоловелым видом и огляделся. Увидев, что происходит, ни слова ни говоря, он оттащил монаха от шлюхи и принялся его бить.

У женщины на платье расплылось мокрое пятно.

– Всю обслюнявил, сукин сын, – ругалась она. Сломанная трубка валялась на земле, среди помоев. – Сука, из-за него и трубку сломала.

– Света мне, грешному! – молитвенно сложив руки, говорил монах, смиренно снося тумаки. – Света всем нам! Помилуй нас, святый Хуртин! Ибо грешны похотью вечной и непреходящей!

Сарсут, попинав его, так же неожиданно снова завалился на лавку.