Поющие во Тьме

Таким образом, тридцать два чада должны были достаться Военным Домам.

— Приступай, Зерат, — предложил Кицум, — воспользуйся своим правом.

Главный мастер не стал медлить. Пройдясь вдоль стола, он быстро, почти не глядя, ткнул пальцем на избранных. Их было ровно одиннадцать, и главы Домов не сумели скрыть своё удивление, поскольку право Второй Руки предполагало также и половину детей от выводка.

Осирис кивнул подручным — молодым студентам — и велел им отнести будущих учеников в Ангалор, комнату адаптации. Заведующий Архивом Черник вызвался помочь им, и вскоре они покинули главный зал.

— Надеюсь, что новое поколение однажды прославит ваши Дома. Также хочу пожелать силы и терпения всем наставникам.

Он замолчал, и слово перехватил Садомиус:

— От лица Дома Магикор я желаю всем присутствующим хорошенько отпраздновать, и надеюсь, что Сады Прощания этой ночью не оставят никого равнодушным.

Практически сразу же магистры покинули зал приёмов, и рабы начали заносить внутрь столы со снедью. Студенты встретили их появление гулом восторга. Из года в год церемония Распределения заканчивалась одинаково: разнузданным праздником, на котором не было никаких правил. В этот день каждый студент получал куклу и мог удовлетворить своего Охотника.

Зерат и Осирис тоже не стали задерживаться и покинули зал сразу после магистров. Агно поприсутствовал часок, но вскоре и он оставил толпу охмелевших Токра.

***

Расставшись с Осирисом, Безликий поднялся по спиральной лестнице внутри Чёрного Шпиля и оказался в своих апартаментах. Это был комплекс из нескольких комнат, в котором имелось всё необходимое для комфортной жизни. Пройдя в спальню, Зерат приблизился к настенной картине и замер, разглядывая полотно. Оно изображало поединок: неизвестный воин, вооружённый лишь трезубцем, отмахивался от крылатого василиска.

Зерат обожал эту картину, ведь она напоминала ему о днях молодости. В те древние и прекрасные времена сам Олаф с Перьями лично подарил ему полотно. Знаменитый гений своего времени, художник, поэт, создатель «Апологетики»[1], почитаемый при жизни и после смерти всеми ценителями Золотого Эрегиона. Впрочем, нужно сказать, что на смертную казнь его осудили те же, кто клялся ему в почитании.