Аспект белее смерти

Монах решительным жестом заставил адепта умолкнуть и обратился ко мне:

— Покажи!

Деваться было некуда, и я задрал штанину чуть выше колена, позволяя разглядеть последствия удара тростью. Монах хмыкнул и спросил:

— И куда это ты влез, отрок? Во что впутался?

Вопрос надавил, будто каждое из слов имело вес кирпича, и я спешно произнёс:

— Да никуда! Просто тайнознатцу под горячую руку попался! — И после чувствительного тычка в спину добавил: — Отче...

— Вот как? — улыбнулся монах, даже не пытаясь скрыть недоверия.

— И каким же заклинанием он тебя... поразил?

— Да просто тростью хрястнул! — пояснил я, уставившись на носки ботинок.

— Даже так? И кто этот нехороший человек?

— Не знаю...

— Ты начинаешь испытывать моё терпение, отрок! — нахмурился монах, и на сей раз противоестественное давление оказалось не в пример сильнее.

Не кирпич уже каждое слово, а пудовая гиря! Заупрямлюсь — раздавит!

— Как зовут — не знаю... — выдавил я из себя и вдруг помимо собственной воли выпалил: — Он на паровом экипаже прикатил!.

. — Сказал и осёкся, едва удержавшись от упоминания клуба «Под сенью огнедрева», но хватка чужой воли не ослабла, вот и продолжил: — На экипаже герб с пурпурной змеюкой! Или с чёрной на лиловом поле... Да, так!

Сразу стало легче, но следом прозвучал новый вопрос, точнее — два.

— Тайнознатец молодой был или старый? Трость разглядел?

— Молодой тоже был! — заявил я неожиданно даже для себя самого. — Но ударил старик. Дряхлый совсем, гад, а врезал так, что чуть кость не перешиб! Трость разглядел, да.

Тёмное дерево с серебряными накладками, рукоять в виде змеиной головы. Глаза из фиолетовых камушков.

Будто память прочистили. Всё рассказал, что видел. И только чистейшую правду. Горло так сдавило, что ни слова лжи из себя при всём желании вытолкнуть не получилось бы.

Магия! Пусть я и не ощущал ни холода, ни жара, но в голове ровно колокольный звон плыл, ещё и ароматом ладана невесть откуда пахнуло, хоть в келье даже свечи не горели!

Впрочем, плевать! Скрывать было решительно нечего.

Забрезжила даже надежда, что злобному старикану теперь прилетит по первое число, но монах после моих откровений явственно поскучнел и придвинул к себе чистый лист писчей бумаги.

— Зовут тебя как, отрок?

Тут бы соврать, да не смог, сказал как на духу:

— Серым кличут, отче. Худым ещё, но это обзываются просто.

— Серый — и всё?

Когда-то у меня было имя, да только кому до того какое дело? Вот и подтвердил:

— Просто Серый, отче.