Граф о’Манн

Словом, все бюрократические проволочки. Признаться, я плохо смыслю в подобном, а потому всецело полагаюсь на ваш вкус.

Аделаида кивнула. Девушка поджала губы в глубокой задумчивости, скользнула взглядом по комнате, в поисках идей, и вновь вернула его на меня.

Я неотрывно следил за маршрутом, подмечая, как возбуждающа может быть мысль в глазах прекрасной дамы.

Стоп. Мне явно стоит охладить свой пыл. В противном случае я рискую попасть в ловушку неразделенной любви и чрезмерного доверия. И если первое меня не пугало (оно было вполне решаемо), то второе могло сыграть злую шутку, подкинув проблем.

Я уже молчу про возможное предательство, которого нельзя было отрицать, пока преступник не будет найден. А сроки поимки до сих пор были мне неизвестны.

Вернув мысли к формам, я убрал похотливый взгляд.

— Сейчас уже поздно заниматься приготовлениями, однако завтра мы встретимся и все обсудим. Манны давно не устраивали пиры, а потому нельзя будет ударить в грязь лицом, — воодушевленно сказала кузина, вспыхивая румянцем на щеках.

Наши отношения понемногу меняли свой полюс. Еще недавно она меня терпеть не могла, всем видом демонстрируя утомление, а теперь же, завидев мою полезность, стала воспринимать всерьез.

— Уже поздно, — поднимаясь с кровати, бросил я. — И позвольте напомнить одну немаловажную вещь.

— Какую же? — встрепенулась та, лихорадочно вспоминая.

— Ваш поцелуй. Я заберу его в тот же вечер, как пройдет пир.

Румянец на щеках вспыхнул сильнее, вынудив сместить взгляд Ады в приступе неловкости.

Улыбнувшись на прощание, я проскользнул в коридор, прежде чем она успела ответить.

Вернувшись в покои, к большой радости, обнаружил уснувшую на кровати Одетту.

На ее симпатичное личико легла полоска лунного света. Невольно залюбовавшись, я откинул одеяло, юркнув к согретому месту. Перед тем как уснуть, мне казалось, что из памяти вылетела важная деталь.

Пытаясь взять штурмом воспоминания, я потерпел поражение, а потому спокойно сомкнул глаза и провалился в глубокий сон.

***

В гостевых покоях маленький Штрудель бился головой об дверь, требуя видеть графа.

Мальчик мог бы сбежать через открытое окно, но тогда бы ему пришлось ночевать на улице. Поэтому он продолжал выводить прислугу из себя, которая никакими уговорами не могла его успокоить. Ему было велено оставаться в покоях, выпускать «гостя» возбранялось, а потому слуги менялись каждые несколько часов.

Наконец, они выдохнули с облегчением: в комнате послышалась долгожданная тишина.