Чёрный хребет

Прикажи он танцевать, я бы почувствовал подъём настроения и внутренне желание выразить его танцем.

Прикажи он прыгать на одной ноге, я бы решил, что мне больше не нравится ходить на двоих.

Не зря дочери закрывают уши затычками. Его уста – яд для свободы воли. Пришлось умереть и возродиться, чтобы избавиться от влияния. В прошлый раз затычки не сработали, поскольку он произнёс свои слова громче, чем их способность глушить звук. В этот раз я подобную ошибку не допущу.

Я приду на вершину башни и ни один чих не сможет проникнуть в мои уши.

Рву подол накидки – единственная более-менее чистая часть моей одежды, скатываю два шарика. Каждый из них смачиваю слюной, запихиваю в уши, поверх прикладываю две отдельные тряпки, наматываю кровавый тюрбан, в несколько слоёв. Если вдобавок к этому ещё и без перерыва мычать, то исчезают абсолютно все звуки окружающего мира.

Бью камнем по камню – не слышно.

Бронежилет для ушей готов.

– Вот и пришёл тебе конец, старый пердун, – говорю.

Уже знакомой дорожкой, взбираюсь по камням в окно башни, пролажу внутрь и оказываюсь на складе стульев.

Сколько лет он живёт в этой башне? Он выглядел под сотню, когда я к нему пришёл, и это без учёта отбирания жизни у дочерей. Ему вполне может быть и пятьсот, и шестьсот, и тысяча лет. Успел же он каким-то образом наплодить сотни детей.

Когда рождался мальчик, Вулвехаф, должно быть, пристёгивал его к стене и выпивал всего без остатка, пока сам не становился молодым, а новорожденный – стариком. Когда рождалась девочка, он «старил» её до тех пор, пока она не могла родить ему ребёнка.

Но иногда процесс прерывался: дочери слишком хорошо прячутся. И тогда он призывал жителей Дарграга, чтобы выпить их.

Так сюда пришла Аделари.

А за ней пришёл я.

Внутри всё такая же кромешная тьма, зажигаю факел.

Взбираюсь вверх по ступеням, экономлю силы. В отличие от Вулвехафа, я не могу пройти два этажа и оказаться на вершине. Каждая ступенька ждёт моей ноги. Сотни этажей и на каждом из них я должен показаться.

Дыхание сбивается, сердце яростно колотится, потею, всё тело чешется. Три десятка этажей позади, а впереди много, много больше.

– Вот же паскудство, – в изнеможении бормочу.

Приваливаюсь к стене, отдыхаю. Долго сидеть нельзя – наверху ждёт Имберт и если я не потороплюсь, Вулвехаф превратит её в старуху.

Собрав дыхание, возвращаюсь к лестнице и на этот раз устаю ещё быстрее. Десять этажей и язык вываливается наружу.