Осквернители

Возглавлявший ход воевода вниманием его более не удостаивал.

В кандалы его не заковали. Именно это внушало надежду, так как без тяжёлых цепей, для бушевавшей толпы он стал всего лишь одним из воеводских писцов, которых тот тащил за собой. Самым обыкновенным ничтожным писцом, не обладавшим, кроме грамотности, никакими другими особенностями. Кручина усмехнулся, прикинув, что на самом деле именно так всё и есть. Эти хотя бы не душегубили, и вешать их было не за что, потому и глядели сквозь них, как через растянутый бычий пузырь.

Кручине всё это не нравилось. Неизвестность казалась ему страшнейшим недугом, побороть который можно лишь правдой, и чем прямей она будет, тем лучше. Он не хотел совать голову в петлю, и подозревал, что такового не будет, но надежду выйти сухим из воды, отбросил, как нечто невероятное. После того, что случилось в темницах, участь его может настолько незавидной, что повешенье будет спасеньем.

Покидая палаты Ратко, тот пригрозил ему смертью, если Кручина решит своевольничать. Теперь он был в его власти, и стоит начать пререкаться, голова тут же окажется в яме. Всё, что он мог, так это ждать указаний, а затем выполнять немедленно и как следует.

- И чтобы ты знал, -прихватил воевода Кручину за ворот. - Если придётся, я с тебя шкуру сдеру, а потом четвертую, и никто меня не остановит. Я здесь закон, и длань моя крепка, как никогда, а князь, он хоть и солнышко, но до наших краёв его свет добирается только по праздникам божьим.

Голос его был тих и приятен, и если бы не та самая длань, которая действительно была крепче некуда, могло б показаться, что Ратко шутит. Удостоверившись, что Кручина услышал, он хлопнул его по плечу и добавил:

- Скверно пережить столько всего, а затем поплатиться за глупость.

И теперь, шлёпая среди расступавшихся оборванцев, Кручина всё больше убеждался в том, что воевода был прав.

Когда он очнулся, ему показалось, что голова его лопнула. Вот так, просто-напросто лопнула, и всё, что происходило снаружи, пусть даже самое незначительное, раскалённой иглой вонзалось сквозь образовавшуюся во лбу трещину. Кровь запеклась на лице, склеив длинные волосы в корку; она залепила глаза, превратила лицо в жуткое месиво, сухое, стянутое и растрескавшееся. Немного погодя, когда мысль сдвинулась с места, он вспомнил, что его били.