Йормундур

Травница без жалости выпустила из колбы пару мелких рыбёшек в воду, и тяжёлая крышка аквариума задвинулась обратно, чтобы жадные твари не вздумали бежать. Угри стали с интересом виться вокруг добычи, пока все в лаборатории не подпрыгнули от устрашающего треска. Мигом позже по проводам пробежали искры. С тихим уже потрескиванием ток короткими разрядами стал поступать к голове.

Поначалу мумия не реагировала, но старик так поддал ногой по сосуду с рыбами, что те едва не поджарили друг друга, а заодно иссохшие мозги фомора.

Дрожь пробрала Балора ещё сильнее, он как будто скривился от боли, разрывая непрошенную череду припадочных гримас. Наконец единственный недоразвитый глаз фомора распахнулся во всю ширь и внимательно вперился перед собой. Диан Кехт, растолкав оцепеневших детей, подскочил к голове. Горящая свеча в руке врачевателя приблизилась и отдалилась от неподвижного глаза: зеница реагировала на свет.

— Хорошо, куманёк, уже хорошо. — старик нервозно похлопал себя по раскрытой ладони. — Вот зараза! Под рукой нет бумаги записать такие важные наблюдения! Октри! Аирмед!

Пока брат с сестрицей метались по лаборатории, Ансельмо протянул Диан Кехту свои только что начатые путевые заметки и предусмотрительно смочил перо в чернильнице.

— Ты меня, право, удивляешь, Йемо! — обрадовался эскулап, тут же зачиркав по бумаге.

Несколько мгновений фомор отказывался отвечать, но затем его взор медленно пополз к потолку. Око закатилось вовнутрь и к ужасу прижавшихся друг к дружке подростков выползло из-под нижнего века, полностью провернувшись в глазнице. От собственного визга троица расхохоталась, и Балору это, видимо, понравилось, ведь он резво заводил глазом из стороны в сторону.

— Шутки шутить вздумал, пройдоха, — старик ещё раз смочил перо. — Тише, дети! Можешь говорить, Балор?

Голова недовольно поморщилась, и перекошенный рот еле разлепился от сухости. Губы беззвучно пожевали, и Диан Кехт пришёл к неутешительному вердикту:

— Он нем. Что ж, без глотки и связок особо не потрещишь языком.