Кровь и гром (рабочее название)

Из очаровательного, круглолицего ребенка дочка Ролло выросла в высокую и красивую молодую женщину. И все для того, чтобы стать кучкой углей сегодня.

“А еще она хорошо пела”, покачал головой Хофманн. Не так часто что-то в этой проклятой жизни могло заставить его просто закрыть глаза и просто расслабиться. “Должно быть, кричала она страшно, пока умирала. С ее голосом, слышно должно было быть на мили вокруг. Надеюсь, этот крик мне не приснится.” Так говорил он себе, но знал, что уже поздно, воображение уже с ехидной услужливостью рисовало перед его глазами картину смерти девочки.

Ее истошный, полный удивления и обиды, чистый крик рвался к небу, пока на фоне раздавался низкий рокот горящих домов.

Позади в очередной раз взвыл Ульф, особенно громко на этот раз. Хофманн скосил глаза на парня, не желая нарушать его уединенности. Едва стоя на подгибающихся ногах, он склонился над очередным трупом. Руки его то тянулись к погибшему, то возвращались к лицу, пальцы отплясывали диковинный танец.

Похоже, блюдо утраты пришлось ему не по вкусу. Парень начал захлебываться криком, а спустя мгновение его вырвало.

Осторожно перешагивая через тела и раскинутые, точно в попытке обнять мать-землю, руки, Хофманн подошел ближе к вождю. В какой-то момент засомневался, а жив ли тот вообще, настолько неподвижно сидел Ролло. Грязный с головы до ног и недвижный, точно могильная плита, он напоминал изваяние в честь себя самого.

“А что бы мы написали на твоей могиле, вождь?”, задался вопросом Хофманн.

“Что-нибудь вроде, “слишком стар, чтоб умереть в бою”? Не подумай, что желаю тебе смерти, конечно, вождь.”

Что-то поблескивало в его руках, среди гари, и грязи, и пятен засохшей крови. Металлический блеск звезды, упавшей в грязь бренного мира. Только блеск серебряной подвески, что медленно поглаживали грубые, толстые, как свиные колбаски пальцы вождя, и выдавали в том живого человека.

С минуту кормчий переводил взгляд с трупа девушки на украшение, затем на лицо Ролло и снова на тело.

Почему-то сложить два и два сегодня оказалось невыносимо трудно. Наконец, до него дошло.

“Не хорошо. Совсем не хорошо…”, вздохнул он, ощущая, как ледяные челюсти утреннего ветра на одном плече и уютный жар от горящего дома на другом. “Ну, теперь ясно, что я напишу на твоем надгробии, вождь. Слишком везуч, чтобы умереть до своих детей”.

Хофманн опустился на корточки, чувствуя, как плохо гнутся и хрустят колени.