Рюрикович

Тут тени играли в прятки, а эхо звучал как домашний оркестр.

В таких пещерах всегда прохладно, словно хозяин на хрену вертел накладные за центральное отопление и всегда экономил на электричестве. Стены украшены абстрактными карстовыми узорами, которые могли бы сойти за произведения искусства в галерее современного искусства.

Свет исходил от грибковой плесени на стенах. Да, света немного, но его хватало, чтобы увидеть около полусотни волокуш, скопившихся в центре локации. Они застыли возле огромного пульсирующего волокуши.

Главарь?

Вполне возможно. Судя по внешнему виду, этот волокуша был в восторге от грибов сморчков и поэтому копировал его внешнюю форму. Получилось что-то среднее между мозгом великана и коровьей лепёшкой.

От главаря исходило едва слышные перестукивания. Неужели азбука Морзе? Да нет, это какое-то новое сочетание постукиваний.

Язык волокуш? Но у этих масс есть только желание убить и пожрать. Какой же мозг может быть у этих сущностей?

– Ни хрена себе, – послышался за плечом голос Сафронова.

– Похоже, что слушают инструкции, – вздохнул я.

– Но волокуши же тупые, как пробки.

– Вот и повторяет главарь по нескольку раз, чтобы не забыли.

– То есть…

– Да, волокуши начали обладать зачатками разума. И это хреново, – покачал я головой. – Но ещё хреновее то, что нас заметили.

И в самом деле, перестукивания стали звучать громче, ещё немного и пойдёт барабанный бой! Те волокуши, что собрались возле главаря, начали разворачиваться к нам.

– Дядька Кирилл, ты бери всех слева, я возьму тех, что справа, – проговорил я, наблюдая за неторопливо плывущей каменной волной.

– Добро! Если что… для меня честью было сражаться бок о бок с царским сыном, – ответил Сафронов.

– «Если что» не будет. Мы вернемся назад!

– Я рад это слышать, – раздался позади нас голос Годунова.

Я тут же обернулся. Напарник стоял возле диска, прижимая к груди папку и хлопая глазами.

– Ты чего здесь? Я же сказал тебе оставаться на месте!

– Мне там стало… не по себе! Вы тут будете сражаться, а я там что? Прохлаждаться в спокойствии? Нет, я тоже с вами хочу! – Годунов изо всех сил старался, чтобы его голос не дрожал.

Понятно. Струсил оставаться один. Оно и понятно – одиночество в канализационных подземельях трудно переносить.