Третий слева

После пересек чьё-то подворье с вывешенным для сушки бельем и, перепрыгнув ограду, вышел на знакомую мне улицу с множеством мелких лавок и, как выражаются местные, закусочных. Ну это когда лень дома поесть, а перекусить хочется, то можно заскочить в такую лавку и тебе нальют крепкого отвара, выдадут булку с мясом, луком, картошкой или чем поспецифичнее. В этом я видел мало смысла, но я и обитаю в Вечном городе только пару месяцев

Зашел в приоткрытую дверь, зацепив головой пустотелые трубки – тут же раздались веселым переливом.

– Здравствуй, тетя Палли! – пусть мы и виделись с утра, но ей нравилось, когда желали здоровья при каждой новой встрече.

– Здравствуй, сержант! – не по возрасту бодро крикнула хозяйка дома, выходя из небольшой кухоньки.

Невысокая крепкая, сбитая женщина, находящаяся в том возрасте, когда мужчины все еще сватаются не для того, чтобы объединить хозяйства и не скучать в одиночестве, но и для более приятных вещей. Но уже близок тот срок, когда все поменяется. На широковатом, но все же обаятельном лице, мелькала улыбка, копна пшеничных волос уложена в косу с мудреным плетением.

Вместо юбки шаровары, выше рубаха с письменами и сверху расписная жилетка, ноги босые. Так любят одеваться на южных равнинах. И вот стоит ей снять жилетку, как тут же прилетит не один десяток нелестных слов по ее облику. Ведь жилетка, как я понял, сравнима с мечом легионера, если ты при клинке – почет, потерял – просто чучело ряженое.

– Как служба? – просто вопрос вежливости, у нее много ни к чему не обязывающих привычек, но требующих быть исполненными.

– Идет, – кратко бросил я не нужный ответ.

– Отлично, что так. Ты, как я помню, из села? – я кивнул, медленно продвигаясь в сторону узкой лестницы на второй этаж. – Замечательно. У меня тут снедь осталась, так что уступлю тебе за полцены. По рукам?!

Ее хозяйственная натура не позволяла пропадать еде впустую.

– Вы на столике оставите, я переоденусь и спущусь. Мне в Храм идти.

– Будет исполнено, сержант. А деньги я уже вписала в общий счет.

Вот так и живу – кормят насильно, как и обстирывают, и жизни поучают. И если не подстегивать самолюбие, то жить даже удобно.

Открыл добротную дверь, ввалился к себе, замер, окинул помещение быстрым взглядом и улыбнулся. Никогда раньше у меня не было своей комнаты, всегда приходилось делить помещение с кем то: то с родственниками, то с батраками. И все твое личное пространство ограничивалось койкой, и то, когда ты там спишь, отстранившись от всех шторкой.