Князь лавин

Потом чувствовала, как ее спутник тянет ее за руку и, спотыкаясь, бежала дальше.

В возке места уже не хватало, и Ву Чан посадил ее на коня перед собой. Забыв о всяком стыде, она прижималась к его телу и чувствовала, что его тоже сотрясает дрожь. Увидев его лицо, стражники двинулись с места быстро и без вопросов. Все копыта лошадей были обмотаны тканью, колеса возков смазаны. Ни бряцания оружия, ни окриков, ни команд - они растворялись в ночи, словно призраки, покидая дворец, в котором, - теперь И-Лэнь видела это, - горело куда меньше, чем обычно, огней.

Они уже начали собирать свою жатву.

Заворчал гром, сначала негромко и глухо, а затем все ближе и чаще. Ву Чан раскрывал перед ними ворота за воротами, показывая квадратный бронзовый квадрат на своей груди - пропуск императрицы. Женщины в возке, которым передалась часть их страха и потрясения, поначалу притихшие, одна за другой начали всхлипывать.

И-Лэнь почувствовала на лице первые крупные капли дождя. Теперь она уже отошла от пережитого настолько, что поискала глазами и нашла маленького писаря, - смешного и сонного в своей нелепой четырехугольной шапке.

Последние ворота нехотя раскрылись с протяжным скрипом. И-Лэнь оглянулась в отчаянном желании закричать в лицо этим ничего не подозревающим стражникам, этим сонным улицам со спящими в ним людьми: " Бегите! Вы все погибнете! Бегите!". Она прижала пальцы к задрожавшим губам и не проронила ни звука. Конь Ву Чана, едва вырвавшись на дорогу, ускорил ход.

Эпилог

Ночи здесь, в горах, были уже холодными.

Короткое степное лето отлетело, на склонах гор там и здесь уже начали появляться красно-бурые и желтые пятна, - вестники осени. В сумерках воздух гудел протяжно и тревожно : это начался гон у маралов, это увенчанные короной рогов могучие самцы, вытянув шеи, трубили в холодеющее прозрачное небо, призывая пугливых олених и бросая вызов соперникам.

В густых березняках и кедровниках подо влажным мхом уже распирали опадающие листья кольца груздей, верховые болота заалели брусникой, а горные вершины, еще недавно сухие и рыжие, вновь начали посверкивать далекой белизной.

В эти тихие, потихоньку уносящие память о лете дни, Нойто снедала тоска, неотвязная и неясная, как болезнь. Отрубленная рука начинала ныть тупой, свербящей болью, и иногда Нойто просыпался от совершенно невозможного: то ему казалось, что на запястье опустился слепень и кусает его, то он чувствовал чье-то прикосновение к несуществующим пальцам...