Отражения

Что она вообще здесь делает? Почему она не в Дрезене? Не в Келеше или Мендеве? Да в любом крупном городе или государстве, где всегда пригодится боевой командир ее уровня! После управления легендарным Крестовым Походом возвращение к бродяжничеству — это просто чушь какая-то...

И почему она здесь одна? Нет, это, конечно, хорошо...

Ланн прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Выдохнул. В кромешной тьме зрение не слишком полезно, главное — уметь слушать. Но ночь тиха и спокойна, только шелест листьев да голоса ночных птиц.

Воздух чист и пахнет миром. Язва поросла травой.

Война окончена. Это время покоя. Больше нечего бояться.

Он отложил лук в сторону и сцепил руки в замок на коленях, соединив большие пальцы, прислушиваясь к себе. Несмотря на долгий день, энергия циркулировала в теле так быстро, что ее приходилось сдерживать, чтобы не двигаться слишком резко, не смеяться слишком громко... Он безумно счастлив. Так жаль, что приходится это скрывать.

Больше всего на свете он сейчас хотел бы разбудить ее и не давать уснуть до самого утра.

Когда-то у него было на это право... так давно. Сейчас ему было бы достаточно, чтобы она просто поговорила с ним — о чем угодно, правда! Делить постель — это приятно, но делить жизнь — просто необходимо. Знать, чем она живет, чего она хочет, как он может ей помочь...

Глава 4

Алушинирра изменила их всех. Уроки Бездны жестоки, но запоминаются хорошо. Ланн, например, запомнил, как Сайдири помогает ему подняться после того, как его в очередной раз вырвало черным, а потом вытирает руку об одежду прежде, чем взяться за оружие.

Можно сколько угодно убеждать себя в том, что это просто практичность, и рука, соскользнувшая с рукояти кинжала, может дорого стоить ей в бою, но какой в этом смысл?

Он отвратителен, как и правда о его племени. Савамелех искусил первых крестоносцев плотью небожителя и они поддались... совсем не то, что монгрелам рассказывали об их предках.

Нексус давно погрузился в тревожный сон, только Длань Наследницы стоял на страже да Сайдири смотрела на город с кривой ухмылкой и странной смесью раздражения и брезгливости.

Ворвавшись в Алушнирру ярким вихрем, разворошив ее, как огромный муравейник, в последние дни она стала такой тихой...

Ланн знал, что это плохо, но не мог подняться с места и подойти к ней. И не мог не подойти. Потому что все, чего он хотел — это чтобы она на него смотрела. И чтобы не смотрела больше никогда.