Ледащий

Вот он выпендривался, строевым ходил, а их мужья и сыновья лежат в земле…

– Что загрустил? – спросил его главнокомандующий.

– Да вот припомнилось… – ответил Николай.

– Что?

– Стихи.

– Прочти!

Николай кивнул:

– Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они – кто старше, кто моложе –

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь, –

Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…[2]

Главнокомандующий крякнул:

– Умеешь ты тоску навеять. Да я об этом каждый день… Ты лучше б спел, как пел на кладбище.

– Так ведь не тризна, – растерялся Николай.

– А ты не поминальную, другую, – пожал плечами генерал. – О том, как мы деремся на войне. Такие знаешь?

– Спойте, Николай Михайлович! – загомонили женщины. – Уважьте!

– Ладно, – выдохнул Несвицкий, слегка подумав. – Хотели – слушайте!

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут.

И только мы к плечу плечо

Врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

над нашей Родиною дым.

И, значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех.

Мы за ценой не постоим!

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!.. [3]

Он пел, прикрыв глаза, поэтому не видел, как повлажнели взоры женщин, как замерли у столика с напитками официанты, как выглянул из кухни и застыл в дверном проеме повар в белом колпаке.

Нас ждет огонь смертельный,

И все ж бессилен он.

Сомненья прочь:

Уходит в ночь

Отдельный

Десятый наш

Десантный батальон.

Десятый наш

Десантный батальон…

Николай спел два куплета и припевы, третий исполнять не стал – там Курск, Орел и вражеские ворота.

Не дошли еще до них...

– Уважил! – крякнул генерал, когда волхв смолк. – За победу!

В этот раз все чокнулись. К главнокомандующему приблизился адъютант, в руках он держал кожаную папку. Генерал взял ее, раскрыл, прочел и расписался внизу листа предложенной ему ручкой.

– Огласи! – велел, вернув папку адъютанту.

Тот громко стал читать:

– Указ главнокомандующего вооруженными силами республики… Присвоить добровольцу, волхву Несвицкому Николаю Михайловичу чин майора медицинской службы…

– Давай! – кивнул Качура, когда адъютант умолк.

Положив на стол папку, тот вытащил погоны из кармана и, подойдя к Несвицкому, пристегнул к его мундиру. Затем прикрепил на воротник эмблемы – змея и чаша, не забыл и кепи волхва. Его украсила кокарда в виде скрещенных автомата и молотка шахтеров. Все это время Николай был в полном охренении от происшедшего.

– Ну! – сказал ему главнокомандующий, когда преображение закончилось. И Николай сообразил.