Я умер и переродился шаманом-травокуром

Её бессовестное поведение раздражало даже хозяйку, но та, заметив, что я начинаю грустно вздыхать и бессильно сжимать кулаки, не стала мешать затянувшейся пытке и только весело переглядывалась с докучливой служанкой. Так продолжалось довольно долго.

Казалось, ничто не может нарушить покой этой знатной женщины: ни крики за шторкой, ни надвигающиеся тучи, ни неверно упакованные чемоданы. Поэтому я очень удивился, когда дама заговорила со мной первой, так ещё и о таком непристойном в путешествии деле, как отдых:

— Юра, у меня очень болит голова.

Я попытался улыбнуться, но тут у меня неожиданно заболела поясница. Я скривился, как от съедения пропавшей редьки, и попытался скрыть неожиданно брызнувшие слёзы.

— Мы не остановимся до самой Москвы! Я спешу!

Мой истинный мотив не скрылся от глаз внимательного магистра.

— И почему мужчины пытаются казаться крепче, чем они есть на самом деле?

Ведьма попала в самую точку. Задетый за живое, я громко фыркнул и показательно отвернулся.

Я постучал в узкую дверцу, больше похожую на щель для глаз, и вскоре из неё показалась макушка кучера; то был славный малый: в парадной пыльной ливрее и с подкрученными усами.

— Чего желаете, сударь?

— Где мы проезжаем? — спросил я с тем любопытством, какое всегда отличает иностранца от местного.

— Клязьма, сударь. Хорошая река: можно такую стерлядь поймать...

Мы подпрыгнули на очередной кочке.

— *лядь! — Маргарита схватилась за живот.

— В рифму! — я непринуждённо захохотал, но шутки моей, какая жалость, никто так и не поддержал: кучер думал, что Авдеева — моя жена, поэтому сдержал предательское подрагивание губ и от греха подальше закрыл дверцу, а Магда так и вовсе не понимала императорского юмора.

— Быдло. — резюмировала колдунья и пнула меня по ногам.

— Ты на третьем месяце беременности, какие ещё воды?

Теперь настал черёд дамы отвернуться и взглянуть в окно. К этому времени, каково удивление, на улице не нашлось ничего интересного, кроме всё той же Клязьмы и следующей за ней полосой леса. Но Маргарита была девушкой упорной: она не отводила от серебристой водной каймы глаз, даже когда я внаглую стал щёлкать близ её уха пальцами.