Пустошь. Нулевой круг

Он, к слову, был удивительно могуч телом. Казалось бы, пьёт каждый день и не выходит из своего дома неделями, а по-прежнему перевит мышцами, как и тогда, когда мы приехали сюда.

— Твой отец был невероятен и достоин моего уважения. Но этого мало, чтобы искать неприятности на свою голову, пуская тебя на занятия. — Орикол помолчал и продолжил, грязными пальцами расчёсывая бороду непонятного в этом полумраке цвета: — Вот твоя мать хороша, почему она не пришла ко мне просить за тебя?

Я рявкнул:

— Ах ты!

А затем буквально зажал себе рот, сдерживая все те ругательства, что лезли из меня после этих гнусных слов.

— Га-га! — противно заржал, словно мул из обоза, Орикол. — Вот я из «уважаемого» снова превратился в простого «ты». Это мне знакомо, это мне привычно. Вали отсюда, щенок.

— Я ведь не прошусь в ученики, а хочу получить лишь одну книгу. Зачем уважаемый, — я выдавил это слово из себя, представляя, как сжимаю грязное горло учителя, — мечтает о несбыточном?

Орикол показал зубы в оскале:

— Какой дерзкий щенок.

Теперь оскалился я и, вытащив из-под рубахи бурдюк, чуть встряхнул его, чтобы он булькнул.

— Прошу, возьмите.

— Щенок учится огрызаться! — Орикол плюнул на пол, который от этого не стал грязнее. — Исчезни с моих глаз, пока я не отбил тебе зад, выкидывая из моего дома.

Но я не сдвинулся с места.

— Это вино охотника Ди.

— Ух ты! — Орикол снова почесал шею, а затем в раздражении дёрнул короткую бороду.

Я вновь сдержал рвавшиеся изнутри слова. Не сейчас, когда всё висит на волоске. Продолжил слушать.

— Да, искушение велико, — кивнул Орикол. — Хорошо, щенок, давай его сюда.

— Книгу! — Я быстро спрятал бурдюк под рубаху и отступил к циновке, готовый выскочить из дома.

— Щенок умеет думать? — Орикол улыбнулся так, что мне захотелось самому плюнуть, и развернулся.

Хотя к сумраку вокруг я уже привык и движение Орикола видел, но среагировать не успел — мне в грудь что-то врезалось. Книга. Я быстро поднял её, спрятал за пояс и протянул бурдюк:

— Спасибо, уважаемый.

Орикол, уже успевший за эти мгновения найти грубый стакан красного обжига, до этого валявшийся на полу, сейчас с сомнением его разглядывал.

— Ой! — поморщился он. — От твоего именования у меня сводит скулы, столько в нём яда.