Вейн

– На живодерню сдам!

Та всхрапнула и все-таки прибавила шагу – поманил свет, показавшийся за пеленой дождя.

Дан заорал:

– А мне б в девчоночку хорошую влюбиться!

Возмущенным лаем ответил брехливый пес Тобиуса.

Левая створка ворот медленно, застревая в грязи, приоткрылась, и Дан въехал во двор «Перекрестка». Присвистнул, удивленно оглядываясь, – он никогда не видел его таким пустынным. Сараи на засовах. Кузня заперта. Свет горит лишь в окнах обеденного зала и на кухне.

Спешился, тут же провалившись в густую жижу по щиколотку.

Незнакомый парнишка схватил повод, и Дан швырнул ему монетку:

– Обиходь.

Медь пролетела мимо неловко подставленной ладони. Канула в лужу.

– Раззява!

Набухшая дверь тяжело подалась. Дан ввалился под крышу и сбросил грязный плащ у порога.

В зале было непривычно просторно: столы поставлены друг на друга и сдвинуты в угол, убраны лавки. Но зато в камине горел огонь, облизывая дно котелка.

– Тобиус, ау! Почему я не слышу песни во славу святого Христофора, покровителя путешественников? Возрадуйся! Когда еще к тебе заглядывали в межсезонье?

– От тебя, вейн, шума больше, чем от десятка посетителей, – махнул рукой хозяин, появляясь на пороге кухни.

К животу он прижимал кружку, больше похожую на маленькую бадейку. Проковылял к очагу, снял с огня посудину, и в кружку полилось горячее вино, пахнуло специями.

– И почему я не удивлен, увидев именно тебя?

– Потому что только такой идиот, как я, едет в это время Славской дорогой.

Дан забрал кружку и, обжигаясь, выхлебал половину.

Попенял:

– Опять гвоздику положил? Вкус перебивает.

– Ничего ты, вейн, не понимаешь. Тебе комнату? Надолго?

– До завтра.

Трактирщик хмыкнул.

– Ну, твоя свободна.

– Удивительно! – Дан прищелкнул языком. – А я думал, придется выгонять семью с малолетними детишками.

– Ступай уж! Холодно будет, к вечеру протоплю. Постирать что, Жельке отдай. Передохни и спускайся ужинать.

В комнате Дан тяжело опустился на лавку. Как же он устал, Шэт побери!

Привалился к стене.

За окном шумел дождь, тугая струя хлестала из водостока в переполненную бочку. Перед глазами плыла раскисшая дорога. А всего сутки назад он лежал в талом снегу, не смея шевельнуться, и ждал: выстрелят, не выстрелят. Его загоняли обратно в горы, а там с йорами мало кто мог бы потягаться. Но выскользнул. Ушел по оврагу, полному ледяной воды с шугой. Дополз до узла и, уже не думая о погоне, рванул в Краснохолмские пески – оттаивать, согреваться.