Первый ученик

Он опустился на колени, Лисицына засмеялась, и этот звук бархатом коснулся кожи и растекся по телу тягучим предвкушением. Лиса разжала руки и соскользнула на матрац со сбившимся бельем. Макс провел ладонями по стройным бедрам, поднялся выше, пальцы наткнулись на ряд пуговиц, и он дернул ткань в стороны. Раздался треск, и он смог наконец ощутить ее по-настоящему. Почувствовать прикосновение к коже, теплой, гладкой, вздрагивающей от каждого касания.

На секунду он оторвался от ее тела, в нетерпении стащил и отбросил рубашку, расстегнул ремень.

Лиса засмеялась снова, он услышал шорох ткани, когда она избавлялась от одежды.

Это было время смеха, быстро перешедшего в стоны, время прикосновений, переходящих в обжигающие поцелуи, когда он снова склонился над ней, когда между ними не осталось преград. Время движения и время покоя. Они не думали, они действовали. Парень и девушка, давно тянувшиеся друг к другу, в этот миг стали чем-то целым, чем-то значимым друг для друга.

Настя тоненько вскрикнула, отзываясь на его движение, на малейшее изменение ритма, на каждый задержанный вдох.

Все было так стремительно, что ему казалось, будто он не в состоянии прочувствовать каждую секунду, каждый миг, который хочется задержать, продлить чувство, похожее на исступление. Но это, наверное, было невозможно. Не сейчас. В самый первый, самый сладкий раз.

Ногти впились ему в спину, и удовольствие, зародившееся в ее теле, ударило по нему и прокатилось от макушки до пяток, стирая мысли, оставляя лишь чистое ощущение пустоты и покоя.

Лиса сдержала обещание, жалеть ему не пришлось. Ни сейчас, ни потом, когда белье вернулось на узкую односпальную кровать, когда упавшая, но не разбившаяся лампа снова заняла место на столе, отбрасывая тусклый свет на часть комнаты. Настя в черной рубашке сидела на скомканном одеяле и водила пальцем по его спине. Легкое, как перышко, касание вдоль одного рубца к другому. Пальцы задели край казавшейся грубой повязки. Злость, клокотавшая в нем, исчезла, и пришло понимание.

Его никто не собирался казнить, пусть исход выглядел неотвратимым. Никто не придет и не заставит отдать силу. Он должен будет сделать это сам. У него есть время, не так много, но есть. Он выпутается, должен. Во всяком случае, попытается.

Он рассмеялся, представляя, сколько псионников до него рассуждали так же и закончили свои дни под капельницей, не узнавая ни родных, ни друзей, ни себя.

– Что смешного? – спросила Настя.