Четыре колеса и смертник

- Если вдруг звезды сойдутся и ты живым выберешься – можешь сам у полковника спросить. Он-то ее под меня и подложил. А насчет отвечать – вот тут можешь быть уверен, я уже ни за что не отвечу ни перед тобой, твое ссаное благородие, ни перед полковником. Если жив буду – обратно уже с германцами полечу на их спасательном цеппелине. Приказ о моем восстановлении на службе при мне, так что я больше не преступник. Попрошу у них убежища, и они мне его точно дадут. Там, в Рейхе, ценят человеческие жизни, так что тому, кто привез им топливо, не откажут.

И ходись оно все конем, и ты, и полковник, и министр, и даже его штопаное императорское величество.

- Надо было тебя, курву, просто расстрелять, - пробормотал Оболенский.

- Я не курва, курва не я. Я-то родину, помнится, любил и за каждый ее сантиметр дрался. Ты, гнида говнородная, пасть раскрыл на человека, который четыре раза по вендиго огонь открывал менее чем с десяти метров. А на пятый, когда у смерти, весь мой взвод сожравшей, из пасти выскользнул, золотопогонные курвы, ни разу в жизни живого вендиго не видавшие, осудили меня за трусость и дезертирство.

Это я трус? Или, может быть, это некоего капитана, который в ответ на приказ взвизгнул «Да не поеду я!!!», надо под трибунал отправить? Так что пасть закрой и иначе как по делу не открывай. Я тебя, мразину, с собой взял не потому, что ты чего-то стоишь – ни хрена ты не стоишь, говна кусок – а чтобы ты сдох вместе со мной, если придется. Родину трудно любить, когда в ней штопанородные мрази заправляют, так пусть хоть одним отродьем меньше станет.

Минуты две я рулю, он возится с ремнем, только движок рычит.

- Сделал? Сойдет. Теперь достань из-под седушки монтировку и сунь вот сюда, чтобы под рукой была. Если нам на капот запрыгнет тварь – лобовухе придет конец.

- Так решетка же.

- Оторвет оно решетку в два счета. Может, и не успеет, но придется стрелять сквозь лобовое стекло. В любом случае, твоя задача будет разбитое стекло выдрать, если не монтировкой, то руками, чтобы я видел дорогу, и сделать это очень быстро, до того, как я сослепу с дороги слечу.

Вопросы?

- Нет, - мрачно отвечает Оболенский.

Еще пара минут гонки по заснеженной тайге. Пробега уже километров под двадцать, вот и развилка, и старый, выцветший указатель. До Вяткинского двадцать километров.

- Спереди! Спереди! Справа! – завопил Оболенский.

Среди белых кустов мелькает тень, бегущая на четырех вопреки божьему замыслу: когда-то это был человек, ходивший на двух.

- Вижу. Он не успеет.