Багровый прилив

Он кидал королю вызов от имени своего сюзерена – герцога Фиарийского, чьи владения в то время простирались куда шире, и кто мог легко противостоять ослабевшей от войн и внутренних распрей Адранде. Пускай сейчас речь шла лишь о чести дворянина и его родственницы, о которой скабрёзно пошутил король, однако многие в зале понимали, что дело не только в этом. Снова за сталью маячит политика – противостояние белых ирисов и чёрных алерионов.[1]

– Ваше величество! – тут же выпалил д’Эпернон, подступая к королю. – Позвольте мне поднять перчатку за вас!

Он понимал, что это – его шанс! Лучшего ему уже не выпадет никогда.

– О нет! – вскинул руку к лицу король. – Ты чудом избежал резни в Турнельском парке, мой дорогой д’Эпернон, я не могу позволить тебе рисковать своей жизнью в этой бессмыслице.

Не успел д’Эпернон осознать слова, сказанные королём, как его потеснил Ла Шатеньре. Этот могучий атлет, которого сам д’Эпернон считал не более чем наглым выскочкой, никогда не упустил бы своего шанса. Ла Шатеньре был из тех, кто занял место погибших в Турнельском парке королевских миньонов, за что д’Эпернон ненавидел его едва ли не сильнее, нежели Антрагэ.

– Ваше величество, – с тем же пылом, какой только что продемонстрировал д’Эпернон, произнёс Ла Шатеньре, – моя жизнь ничто перед вашей честью.

Он упал на колено перед королём, и теперь достаточно было кивка монаршей головы, чтобы перчатка Антрагэ оказалась в его руке.

И прежде чем кардинал Рильер остановил его величество, хотя его высокопреосвященство уже вскинул руку в запрещающем жесте, король кивнул Ла Шатеньре. Многие клялись, что видели, как его величество заметил жест Рильера, и говорили, что король дал позволение и даже напутствовал Ла Шатеньре именно потому, что кардинал попытался что-то запретить ему.

– Милый сердцу моему Ла Шатеньре, – сказал король, – я даю тебе своё согласие. Защити мою честь пред Господом и людьми.

Именно этому поединку довелось стать последней законной дуэлью в Адранде.

Сама дуэль состоялась спустя несколько недель после злополучной ночи. Слишком много вопросов она породила, и отвечать на них пришлось вовсе не непосредственным участникам поединка.