Эльфийский бретер

А вот если начнет вырываться, даже не сильно, пытаться убегать от мальчиков, нудно твердить о дворянских правах, то охрана будет его бить. Если надо, то толстыми древками копий. и металлическими обухами топоров. Кровью будешь рыгать, стонать и ругаться. А виноват будешь только ты. И плакаться станет поздно.

Голос был спокойным, но весьма ужасным и, может быть, свирепым, хотя сейчас тихим и спокойным. Но чувствовал, как только он начнет возражать, тот сразу начнет ругаться и стращать. В лучшем случае.

От этого он потихонечку смирился.

Почему-то в голове появилось понимание, что это не гуманистический ХХI век, где жалеют даже маленьким котяткам, а ужасное средневековье, где сначала и людей сначала бьют, а потом спрашивают. И прав будет тот, кто будет силен. Как говорится, прав тот, у кого больше прав. А если ты никто, то тебя зверски забьют и бросят в могилу, совсем не потеряв. Там засыплют землей и ты можешь, сколько угодно разорятся о своих правах и льготах, пока мозг не сгниет или не будет съеден могильными червями.

Вошли в анонсированную домашнюю тюрьму. Аркадий Викторович огляделся, несмотря ни на что, скептически усмехнулся от грязной обстановки. Какая это тюрьма? Не зря ее назвали неопределенно домашней. Раньше это было просто кладовка, помещение для продуктовых припасов счастливой хозяйки.

Сейчас его статус нехорошо приподняли и теперь не продовольствие, а узников. Но обстановка от этого совсем не улучшилась, если не хуже. Кругом пыльные полки, остатки продуктов, даже всякая грязь.

И вонь – то ли от немытых людей, то ли от порченых продуктов.

Похоже, кладовку ликвидировали, а наследие не принарядили. Специально, что ли? Узники будут убирать? Чтобы не загордились и не вопили.

Здоровенный тюремщик гмыкнул, обращая внимание, показал на грубый стул-табуретку – садись, жди, сколько надо, когда с тобой захотят говорить сильные хозяева. И молись, чтобы вообще захотели. А то забудут навсегда, и нас с тобой

Видя, что Аркадий Викторович по привычке ХХI века не торопится, готовясь толкнуть возмущенную речь эдак минут на десять.

Говорили ведь, живи спокойно, целее будешь.

Тюремщик не стал ругаться со строптивым узником. он просто надавил острием копья в тело в районе левого леча. А когда наконечник полностью зашел, ткнул копьем в сторону стула. И даже ведь не беспокоился за здоровье, гад! Хотя, нет, побеспокоился. Копье было воткнуто в левое плечо, в самый край. Так, чтобы тело особо не пострадало, а хозяин поговорил с узником.