Сто одна жизнь. Пешка.

Стоит только подумать о чем-то приятном, как внутри скрюченного, покрытого морщинами органа образуется легкое, почти невесомое яркое облачко. От него исходит свет, и свет этот разливается по телу, принося спокойствие и радость. Но стоит лишь краем сознания зацепить что-то мрачное, как черная туча тяжелой маслянистой кляксой разливается по телу, отравляя все, до чего дотягиваются ее черные щупальца.

Я старался не думать вовсе. Светлым мыслям мешала боль, а мрачные уж слишком сильно давили. Помня уроки индийских гуру, что я вскользь зацепил во время короткого увлечения всем восточным, я старался медитировать.

Правда, получалось из рук вон плохо.

Потом все кончилось. Нет, боль никуда не ушла, она осталась со мной. И я не собрался в единое тело, так и, продолжая болтаться в темноте разобранный на отдельные составляющие. Но кто-то словно вырвал мое сознание из этого. Я продолжал чувствовать, но все чувства мои были далеко и казались абсолютной неправдой.

Стало спокойней, дышать стало легче. Я все еще страдал от боли, но и она казалась какой-то неправдоподобной, призрачной.

Я, наконец, смог осмотреться. Впрочем, это были абсолютно бесполезные усилия. С таким же успехом я мог закрыться в темной комнате, надеть на глаза повязку для сна и открыть под ней глаза. Вокруг не было ничего, кроме темноты. Я попытался вытянуть руку и не понял, получилось это или нет. Своих пальцев я не увидел и это меня огорчило. Но и чужих тоже, а это меня порадовало.

И все же болтаться в пустоте, не имея точки опоры, не видя ничего кроме темноты вокруг, но чувствуя каждой клеточкой боль было, мягко говоря, неприятно.

А затем я услышал голос. Тихий, едва слышимый. Он разливался по окружающей меня пустоте, меняя ее, сжимая, уплотняя, делая мягкой. Боль отступила. Голос стал громче, я смог различить мотив песенки, но слов разобрать не мог.

А затем я упал. Мало мне того, что каждый сантиметр тела превратился в огромный синяк, так я еще и этим синяком приложился. Я бы хотел сказать, что об пол, но понятие пол и потолок, как-то перемешиваются когда не видишь ни того ни другого.

В любом случае это больно. Больно так, что в глазах и без того не видящих ничего потемнело.

Зато я вновь обрел тело. Не могу сказать, что это меня не порадовало, я был рад, что руки перестали быть набором атомов и крепко прилипли к плечам, но то, что они болели, меня не радовало. Еще больше не радовало то, как они болели. Я подтянул к голове колени, обхватил их руками и застонал.