Двое из легенды

В следующее мгновение Рейну пришлось вспомнить навыки боевой магии — мелькнув черной молнией, на них бросилось худшая из тварей Запретного леса — Тьма, черное облако, не имеющее плоти, живущее, чтобы убивать.

В этот раз отбиться получилось. Но только потому, что Второй тоже не стоял без дела. Прикончить гадину не вышло, Рейн подозревал, что она бессмертна, поэтому на победу и не надеялся.

Хижина возле старого дуба была такой же, какой он ее помнил, защита иголочными уколами прошлась по незащищенной коже лица, и Рейн, распахнув дверь, вошел в дом.

— Стоять! — раздался до боли знакомый голос.

Рейн выставил щит, и сгусток алого пламени разлетелся фейерверком искр. Блокировать второй удар он не успел, перед ним возникла невидимая стена, прозрачная, звукопроницаемая и совершено непробиваемая. Рейн так и не успел освоить этот тип отцовской защиты. И поэтому все, что он мог сделать сейчас — это наблюдать за происходящим на расстоянии.

В хижине пахло смертью. Алая полоса крови тянулась к очагу, возле которого на медвежьей шкуре лежал без движения парень — закрытые глаза, изломанная поза, рваная рана на предплечье, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы понять — парень не жилец.

В своей догадке Рейн ошибся — лежащий на полу ничуть не напоминал его самого. Зато был очень похож на.

— Онере! — воскликнул Второй.

Отец повернул голову. Во взгляде было столько боли, что у Рейна защемило сердце.

— Кто вы такие?

— Твой сын Рейн и...

— Мой сын Рейн погиб! И у него не было близнеца. Убирайся, нечисть поганая!

Полыхающий синим шар легко преодолел защитную стену. И превратился в облако пара, нейтрализованный Рейном.

— Я — не близнец, — произнес Второй. — Я — его мертвая половина. Ты... точнее, отец в нашем мире, успел разделить жизнь и смерть.

— Глупые сказки! Это невозможно!

— Возможно, — ответил Рейн, не отрывая взгляда от лежащего на полу — парень был мертв.

— Разделение отнимает жизнь!

— Его жизнь и так закончилась. Время на исходе.

— Должно быть, твой отец — настоящее чудовище, раз решился на такое, — произнес Ульрих. — Обречь половину души своего ребенка на вечное одиночество в сумраке... Может, это и мертвая половина, но чувство потери у нее все-равно останется. Я не могу так поступить со своим сыном.