Нуониэль

Мы остановились на привал. То, что я не мог произнести ни слова — я понял, когда попытался выговорить имя этого благородного человека. Что-то в горле мешало пошевелить языком. Ломпатри заметил моё волнение и тут же поспешил взять меня за руку, успокаивая и упрашивая не произносить ни слова. В этот момент Воська, взявшийся устанавливать красную палатку, споткнулся и рухнул наземь, рассыпав по луговой траве железные прутики. От неожиданного лязга я вздрогнул.

— Холоп, — не сдержался бородач Ломпатри, бубня себе под нос проклятья.

Затем этот человек с красивым, усталым лицом снова повернулся ко мне.

— Не беспокойтесь, господин, — сказал он, касаясь моего лба. — Вам ничего не угрожает. Если вы снова всё позабыли — я Ломпатри, рыцарь и владыка провинции Айну. Мой меч и моя жизнь — к вашим услугам.

Рыцарь напоминал мне своё имя каждый раз, когда мы останавливались. Это происходило уже раза три. Возможно и больше, но в моей памяти этого не отложилось. Воська, собрал прутики в кучу и снова споткнулся.

— Это Воська, — махая на слугу рукою, сказал Ломпатри. — Чернь.

Потом рыцарь закрыл глаза и опустил голову. Помолчав минуту, он произнёс:

— Эх, моя Илиана! Видела бы ты это болото!

Я снова попытался выговорить «Ломпатри», но язык не слушался, а в горле страшно жгло. Я поднял руку и коснулся шеи. Пальцы нащупали бинты.

— Стрела, — сказал Ломпатри, нежно взяв мою руку. — Пробила вам горло насквозь. Вошла до перьев. Две дырки — одна спереди, другая сзади.

Когда Воська закончил с красной палаткой, он установил возле неё шест, на вершине которого рдел длинный стяг. Такой видать за версту. На красном полотне гарцевал силуэт белого единорога. Рыцарь Ломпатри долго глядел на гордое сказочное животное.

— Вот и всё, что от рыцаря осталось, — произнёс он тихонько.

Под сумерки они уселись возле костра и принялись есть жареных куропаток, но мне дали лишь испить воды. Ломпатри аккуратно придерживал мою голову, пока Воська по капле поил меня.

— Повезло вам, господин, что вы не человек, — сказал мне рыцарь. — Третьего дня как померли бы. Без еды-то.

— Долго ли, мой господин, нуониэли без пищи могут? — спросил его Воська.

— Сколько-то могут. Я в этих сказочных делах не силён.

Слова «сказочные дела» не разбудили во мне никаких воспоминаний. Только разболелась голова, и я снова стал падать куда-то далеко, в огромную, мрачную бездну.