Нуониэль

Крестьяне упёрли в старосту хмурые взгляды. Казалось, сейчас всё взорвётся, и на старика обрушится сила, ужаснее которой нет на свете — сила народного гнева. И в этой тишине, скрипя старыми проржавевшими петлями, отворилась дверь, а из сеней ступили пятеро мужиков. Раньше в деревне я их не видел; скорее всего, чужаки. При тусклом свете жировых горелок и танцующем пламени камина, разобрать их лица оказалось сложно, но одного я всё же узнал. Это был Акош — тот самый разбойник, кого Ломпатри чуть не убил тогда на привале.

Здоровенный детина опять раздобыл себе дубину с ржавыми гвоздями. С собой он привёл головорезов поменьше ростом, вооружённых старыми ржавыми мечами. Один из них держал в руках недурной лук. За спиной у него виднелся колчан стрел. Даже в полутьме мне стало ясно, что лук и колчан сделаны мастером и стоят немалых денег.

— Почто меня не пригласили? — заявил Акош, указывая своей дубиной на стол-поляну. Никто не ответил. — Подземные твари! Глядите-ка! Это ж рыцарь! А я думаю, отчего это так жареным пахнет! Парни, я рассказывал вам, как закоптил этого атарийского доходягу?

Жена старосты Бедагоста и несколько старушек, что сидели с нею на женской лавке, тихо собрали шитьё и юркнули в другую комнату.

— Побледнел ты, холоп, — ответил ему Ломпатри, и протянул руку к рябчику, лежавшему перед ним на деревянной тарелке. — Крови много потерял? Или дерьма собственного обожрался и теперь болеешь?

Не успел он взять рябчика, как в поджаренную дичь угодила стрела, выпущенная разбойником-лучником.

Деревянная тарелка раскололась пополам, а стрела засела глубоко в столешнице.

— Здесь я тебя в помоях полоскать буду, — надменно заявил Акош. — А потом убью. Ну, давай, вонючий рыцарь, хлебни браги!

Лучник вытащил из колчана очередную стрелу и наложил на тетиву. К тому моменту я уже точно знал, куда он будет стрелять. Что-то во мне пришло в движение, и я ощутил, как проснулись мои руки. Они словно налились кровью и готовы были броситься на разбойников, словно одичалые волки.

— Пей брагу, знать поганая! — приказал Акош.

Ломпатри мешкал. Исподлобья он глянул на Вандегрифа. Тот смотрел вниз на колени; он сжимал в руке обнажённый мизерикорд. Воська онемел от испуга и, похоже, уже молился о спасении забытым в этих землях богам. Только Закич пристально смотрел на Ломпатри. Коневод, будучи простолюдином, в кабацких драках понимал больше, чем знатный господин.