Нуониэль

Вернувшись в постель, я тут же забыл обидные слова Вандегрифа: до самого утра меня посещали думы о чёрной башне и мёртвом существе, являвшемся во сне. Не смотря на страх, я надеялся заснуть и снова увидеть то сновидение. Но попасть в страну тьмы, где стоит чёрная башня, мне не случилось. Ночь напролёт я ворочался с боку на бок и слушал дождь. Лишь к утру я забылся пустым сном. А потом меня снова ждал наш странный подвиг — спасение крестьянских детей. Странным он казался потому, что шёл уже второй день нашего великого, добродетельного похода, а мы всё ещё сидели в Степках.

Вчера утром, когда мы решили помочь местным, Ломпатри и Вандегриф оседлали коней и отправились с несколькими крестьянами по окрестностям. Ломпатри хотел знать, что за земли окружают деревню. У Воськи дел было невпроворот, и где он бегал с утра до ночи я не уследил. А вот Закич, похоже, не знал, куда себя деть. Целый день он шатался от избы звездочёта к конюшне и обратно, точил лясы с местными и пытался обучить меня военному ремеслу. Выглядело это достаточно забавно, так как сам Закич владел мечом совершенно никчёмно. Однако у него был превосходный план: Закич никак не мог забыть тот финт, который я сделал, когда мы стояли лагерем с разбойниками. Тогда, в полной неразберихе, Воська кинул мне изогнутый меч. Плохо соображая, что происходит, я поймал оружие. Моё тело помнило движения, которые забыл разум. Помнило настолько ясно, что безошибочно повторило то, что я, скорее всего, делал раньше много раз и делал превосходно. Закич решил, что, ловя меч, который он будет мне внезапно бросать, я вспомню былую прыть. Из его затеи ничего не вышло. Я ловил меч через раз, и ловкостью мои движения не отличались. Хотя, стоит признать, что разумное зерно в этих упражнениях имелось. Иногда Закич кидал меч так быстро, что я ничего не успевал сообразить и двигался по наитию. И всё же это не особо помогало. В перерывах между занятиями, к которым Закич отнёсся очень серьёзно, я отдыхал в саду звездочёта. В центре садика, среди подгнивших скамеечек, окружённых кустами и старыми яблонями, рос каштан. У корней, в увядшей осоке были воткнуты две доски, перевязанные друг с другом ещё одной поперечной. На ней, едва виднелась надпись: «звездочёт Мирафим Дербенский, 2422 — 2508». Тут я и проводил большую часть дня. Большие жёлтые листья мерно падали с каштана. Они опускались в зыбкой испарине, рисуя в солнечных лучах длинные, колеблющиеся тени.