Непрощенные

Ряды лавок тянулись к алтарю, где в молитве сложила руки высеченная из белого мрамора дева Мария, и почти каждую лавку занимал бездушный. Их много. Слишком много. Простые горожане, торговцы, крестьяне, стражники, вояки… На первый взгляд – сидят обычные люди, слушают проповедь, молятся. Да только не люди они больше. Пустые оболочки, коими управляет рожденная Семенем жажда крови.

По выражению моего лица братья все поняли. Гюго хлебнул из бурдюка и с сожалением отшвырнул в сторону – пуст. Секунда, другая… Мы кинулись в атаку на третьей.

Я сходу ударил бездушного ногой в грудь. Тот отлетел, проехав спиной по мраморному полу. Михаэль крутанулся, вмиг подскочил к нему и снес голову с плеч. Твари переполошились, со злобным шипением повставали с лавок и бросились на нас. Я отскочил в сторону, пропустив бегущего на меня стражника. Его встретил Витор ударом своего меча. Тогда я кинулся вперед. Рубил и кромсал, клинок входил в мертвую плоть, как в масло, а затем рисовал в воздухе узор и отрубал головы.

Толстяк Гюго оказался на удивление проворным, да и рука у него тяжелая.

Он прямым ударом в нос сшиб бездушного, а затем запрыгнул на него сверху и принялся кромсать изогнутым ножом. Удары резкие, хирургически точные.

– Голову ему руби! – проорал Витор.

Гюго схватил богато разодетого мужика за патлы, и принялся ножом резать шею. Я ринулся к Гюго довершить дело, мимоходом насадив на меч брызжущую слюной женщину.

Выставив перед собою крест, Николас читал молитву. От креста на пять шагов расходилось белое свечение, в котором бездушные вязли, словно мухи в сиропе.

Они останавливались, дико скалились гнилыми зубами, шипели и визжали, но не могли добраться до экзорциста. Михаэль сполна воспользовался оказией и собрал кровавую жатву, держась поближе к Николасу. Бездушных становилось все меньше, добить остальных – дело нехитрое.

Однако порадоваться благополучному исходу я не успел. Из-за притвора выбежал священник в украшенной золотом белой рясе. На его лице пульсировали алые светящиеся прожилки, рот и подбородок были перемазаны кровью.

Священник упал перед алтарем на колени, растопырив руки, и со злобной гримасой завопил. От этого вопля заложило уши, виски пронзила боль. Я зажмурился, меня словно ударило в грудь тараном.

Вопль стих, на смену ему пришел топот десятков ног, что слышался из ведущего к молельному залу коридора. В тот же миг из глаз статуи девы Марии потекли кровавые слезы, оставляя алые дорожки на белоснежном мраморе, похожие на следы Семени.