Стокгольмский синдром

Почему вдруг исчезает даже память о тех мгновениях, когда был счастлив, что мог видеть метафорами – проводниками в подлинное видение, в невероятный смысл? Что это за свойство духа – черстветь, не узнавая недавнего усилия, настроя на цель, – косность внутри? Как вытащить себя за волосы, вознестись в иные состояния души, туда, где мне все близко, и откуда моя работа кажется игрой, проиграть которую совсем не страшно? Как излечиться, спастись?

Моя скрипка часто разлажена, и сколько трудов надо, чтобы настроить себя на «пронзительный» лад, прорвать серую пелену! Мой дневник – череда уточнений-подпорок, записи-заклинания откуда-то из глубин младенческих воспоминаний или видения самого любимого, исцеляющего.

В процессе умственной дремы добирался до некоего света, где мог быть полностью искренним, и все вспыхивало в озарении. Появлялось ощущение времени, судьбы. В этот миг леса подпорок убирались. Но утром они линяли, измельчались, исчезал смысл, и снова видел мир фотографично.

И хотелось снова взглянуть на картину бабки, чтобы настроить мою скрипку.

Откуда-то донесся голос старика.

– Ты приближаешься к блистающему свету, но с двояким сердцем. Ты из тех немногих смертных, кто совершает усилие. Но некая болезнь тянет в болото.

Я удивился.

– Иногда могу прорвать эту пелену.

– Ты узко понимаешь свет. Так держатся секты. Но то не узкий луч.

Я и раньше догадывался, что здесь исток моего одиночества.

Я остался один со Стариком (так мы его назвали), чтобы договорить.

– Где живете?

– Везде, где мой дух свободен.

– Значит, бомж? И, наверно, болен.

– А что, есть здоровье? Ты, ведь, тоже нездоров.

– Интересно, откуда вы знаете?

– В головах людей каша – причина заболеваний духа. Все вы не нашли путь.

Мы разговаривали о странной болезни людей, и вдруг я увидел, что один, разговариваю сам с собой.

* * *

На самом деле о Старике давно ходили слухи, его видели шагающим по городам и весям в белом балахоне, с развевающейся седой бородой. Он нес в своих проповедях что-то легкомысленное – призывал к душевному усилию растворить душу и тело в некоем грандиозном сознании. Любопытные слушали его, и… что-то в них менялось. Оставались теми же, но поневоле поступали не так, как свойственно им.