Троецарствие IV. Герцог

Откуда же тогда все это изобилие? Тут пара телег должна все это тащить, а еще человека четыре ставить-разбирать? Пространственный сундук, как сумка у Поттерианы? Я бы не удивился.

Встретил хозяин меня поклоном, что уже было неожиданно. Не, так-то тут принято друг другу кланяться — с рядом нюансов. Я, как ученик и младший по возрасту (а с его точки зрения — и по статусу), должен был первым спину гнуть, да еще и со словами «ученик приветствует учителя». Он бы тогда поклонился в ответ, но не так низко, как сейчас, и не опуская глаз.

То, что он сейчас продемонстрировал, — это поклон признания вины от младшего к старшему.

— Прошу меня простить за то, что я причинил вред одному из ваших генералов, — произнес он, не разгибаясь. — Молодой человек застал меня врасплох, я отреагировал инстинктивно.

Ну, хотя бы «накажите меня» это надоевшее не сказал. А так — я даже его немного зауважал. Думал, он сноб и зазнайка, а он вину признавать умеет и прощения просить.

Правда, согласно канонам поведения достойного человека, мне нельзя было на это ответить в стиле: «А, да ладно, чего ему сделается!» Пришлось тоже сгибаться в той же позе, что и Бессмертный, и отвечать.

— Это я должен просить прощения, учитель. Мой человек повел себя недостойно, напав на гостя.

При обычных обстоятельствах мы бы еще обменялись десятком реплик, выясняя, кто из нас больше себя виноватит и кому должно просить прощения. Но тут все куда короче закончилось.

— Хорошо, — сказал Бессмертный У, выпрямляясь.

— Тогда начнем.

Взгляд у него сделался тяжелым, словно не человек смотрел, а рентгеновский аппарат просвечивал. И это не фигура речи, под конец сканирования у него даже глаза слегка светиться стали. Белым таким светом. Жутковато вышло.

— Гадание все же понадобится, — наконец произнес он, гася свет и превращаясь в обычного (почти) человека. — Много ярких признаков, но они противоречивы. Вы согласны на гадание, ученик?

Произнес он это с неким подтекстом, словно это самое гадание будет на моем же сердце проходить.

Которое перед этим предварительно вырежут у меня из груди. То есть не просто рутинное раскидывание стеблей тысячелистника, наблюдение за полетом птиц и камлание над панцирем свежеубитой черепахи, а опасное действие. Которое я, возможно, не смогу пережить.

— Почему вы спрашиваете? — не удержался я от вопроса. — Это опасно?

Тот выразительно вскинул бровь — был бы постарше на личико, вылитый доктор Стрэндж!

— Нет.