Драма в конце истории

Я с испугом прочитал:

И лишь потом поймем, что в жизни нашей

Откроется вся суть, как ни крути,

Через кого мы прошагали страшно,

Убив ли, затоптав или растлив?

Так Горький Достоевского затюкал,

И не спасла планету красота,

И Маяковский пулей тонко тенькал

По стенке храма, золоту креста.

Бил по Булгакову матрос Вишневский,

И Мандельштама отряхнули с ног,

Полдневно-средиземного пришельца

Полуденных средневековых снов.

Великие друзья иронично похлопали ладонями.

– Какая архаика! – удивился Батя.

 – Как тебе приходят в голову старые формы?

Он был за Ренессанс конца двадцать первого века.

– Настоящая боль проста, банальна, – защитил Веня. – Я так и пишу.

Я зауважал Веню, он один отозвался о моем сборнике: «У тебя есть свой голос». Это была высшая похвала.

Я не чувствовал нужного душевного покоя, хотя тянуло к ним. Не то! Наверно, только Веня более-менее привлекал. Есть в нем что-то глубокое, в чем можно увлечься, пока разгадываешь его глубину.

Мы вышли с Батей и Веней – с неопределенным желанием где-то продолжить.

На неуютной продуваемой площади холодно и мерзко. Зона отчуждения – зияние разрухи, оставшейся с начала века.

Странно, впервые ощутили погоду – в мегаполисе ее нет, мы все время прячемся в закрытых помещениях. Веня поежился.

– Там, где вложены деньги ради прибыли, всегда неуютно и холодно, и гуляет роза ветров. Счастливцы спешат убраться из этого пространства, не предназначенного для жизни, в свои уютные гнезда.

Нас тоже тянет в тепло забегаловки.

Что это за дикое поле, и где найти приют? Мы смотрим друг на друга, в наши надоевшие рожи, не видя выхода из этого дикого поля.

Батя выдает тоску в своей обычной манере:

– Сейчас девочек бы… Только с ними можно насладиться, очиститься, слиться, покувыркаться, ущипнуть, пожаловаться, исповедаться, только они могут пожалеть.

Во мне застряло что-то мучительное, отчего нужно избавиться, прямо сейчас, физически. Может быть, полная безнадега на работе? Болезнь мамы?

– Побежали!

И мы, как очумелые, бросились вниз по крутой улице, выложенной древней брусчаткой.

В этот момент мы были социально опасными.

Забрели в незнакомое дикое место, сюда приезжали даже из Нью-сити паломники из опрощенцев, чтобы отдохнуть от пост-человеческой цивилизации, возвратиться к простому человеческому существованию. Ведь должно же быть у человека место, куда он может забиться и быть счастливым!

Какой-то вокзал, старые трамвайные рельсы.