Разбитые Очаги

Ветхая ткань скрывала ее почти полностью, так что понять, что передо мной женщина, я смог только по голосу — слабому и надтреснутому.

— Благородный господин, — донеслось из разбавленной сальными прядями волос темноты под капюшоном, — Не откажи в ничтожной милости жалкой калеке.

Старуха сжалась и замерла в низком поклоне. Я молчал. Убедившись, что ее не собираются прогонять или бить, женщина заговорила вновь.

— Мои глаза почти слепы, а тело немощно и больно. Подай на пропитание бедной женщине, благородный господин.

Без тебя я не доживу до следующего рассвета.

Озвучив свою просьбу, нищенка вновь замолчала, сгорбившись еще больше и робко протянув руку за подаянием. На меня она по-прежнему не смотрела.

Я потянулся к кошельку.

— Возьми, добрая женщина, — сказал я, опуская горсть меди на сухую ладонь, — Но я вовсе не благороден. Я всего лишь егерь из простой семьи.

Мои слова возымели неожиданный эффект. Старуха вдруг отдернула руку, отпрянула, словно я был чумным. Монеты повалились в грязь. Несколько наблюдавших за нами нищих подались вперед, но подойти не решились, лишь сверлили поблескивающий в грязи металл жадными взглядами.

— Во имя Лун Провозвестных, нет… — прошептала женщина, делая шаг назад. Я озадаченно нахмурился, а старуха отступила еще, подскользнулась и рухнула наземь, беспомощно растопырив руки. Хламида задралась, обнажая бледные голени, а капюшон спал с лица.

Стало понятно, почему несчастная куталась в ткань.

Как картофелину, слишком долго пролежавшую в погребе, дряблую кожу старухи густо покрывали “глазки”.

Они чуть пульсировали каждый в своем ритме и слизисто поблескивали под тусклым светом больного бледного Очага. Из центра каждого “глазка” торчало короткое, с ноготь, гнилостно-зеленое щупальце. Щупальца непрестанно извивались, шарили в смрадном воздухе, напоминая голодных червей, в поисках пищи высунувших пасти из сырых нор.

Глаз у старухи не было. Вместо них из-под воспаленных век торчали все те же щупальца, собранные в два омерзительных толстых пучка.

Я невольно вспомнил Сушителя и поежился. Везет мне в последнее время на противные отростки.

— Так ты нелюдь, — произнес я, спешиваясь и подходя к распростертой в грязи женщине.

— Не убивай! — взмолилась та, судорожно отползая назад.

— Что? — удивился я, — Зачем мне тебя убивать?

— Я нелюдь… — старуха, казалось, не верила в происходящее. На ее изуродованном лице отражалась надежда вперемешку с растерянностью и страхом.

Признаться, я и сам был растерян.