Разбитые Очаги

Война нарушила портальную сеть, но за прошедшие годы она должна была частично восстановиться. Если удасться найти хотя бы один рабочий портал, я смогу побывать не то что на другом краю Фейнабара — на луне! Куда там Стеклянным Городам и берегам краболюдов! Перед такой перспективой даже увечное колено меркло и казалось просто мелкой незначительной трудностью.

За размышлениями я незаметно въехал в город. Стены, а значит и четкой границы, Сапрафис не имел, так что пропустить этот момент было несложно. Дорога превратилась в широкую улицу, а по обе ее стороны выросли дома.

Дома украшали таблички с названиями улиц, а на перекрестках стояли путеводные столбы. У одного из таких я свернул и дальше ехал, ориентируясь по указателям. Хвала Его Величеству Гареллату Первому, в бесконечной мудрости своей распорядившемуся установить по всей столице пояснительные таблички. Ориентироваться в огромном городе без подсказок под силу только местным.

Поплутав по каменным улицам, плавящимся от жары, я оказался в Рубиновой Слободе. Красивая архитектура, аккуратные зеленые насаждения, куча стражников с суровыми казенными лицами. Под их цепкие взгляды я проехал немного вперед, читая вывески. “Ювелирный дом Холиана Гривандада”, “Вирмейн и сыновья”, “Украшения от мэтра Рейнвальса”… Все эти названия ни о чем мне не говорили.

Наружу я вышел спустя некоторое время, уставший от торгов, но весьма довольный собой. Мои карманы облегчились на пять парящих камней, зато кошелек потяжелел на целую гору золота.

Я забрал поводья у терпеливо дожидавшегося слуги и, не удержавшись, кинул ему серебряную монету. Тот тут же спрятал ее в карман и поклонился.

— Благодарю, господин, — сказал он, не поднимая головы.

Я благосклонно кивнул.

Бездна, а приятно быть богатым!

Дальше — Орден.

Изредка сверяясь с указателями, я направился на северо-восток. Зубаська неспешно мерила копытами брусчатку, а вокруг сменялись дома и улицы, мелькали магазины, увеселительные и учебные заведения, площади и скверы. И всюду: светлый камень и красная черепица. От однообразной палитры вскоре заныли глаза, а улицы, казалось, сузились и стремились сомкнуться над головой.