Выбор офицера

Поэтому бордели в тот момент пользовались негласным покровительством командования.

Вот с такими бодрыми мыслями я и подошел к шикарному двухэтажному дому, в котором более пристало жить приличной семье, чем ходячим рассадникам сифилиса. На крыльце, на свою беду, торчали двое неразумных с дубинками в руках. Один из них встал перед дверью и уперся ладонью в мою грудь.

- Это заведение для солидных людей. Молокососов пускать не велено.

Я из последних сил попытался быть вежливым.

- Господа, прошу вас пригласить хозяина заведения.

Не помогло.

- Сказано тебе, иди отсюда – детинушка попытался ладонью столкнуть меня с крыльца.

Зря он это. Я же в Нанте никому не проигрывал, на тренировках с Гримо тоже не просто так пот проливал. И вообще, я сюда не с курсов кройки и шитья пришел. Академия есть Академия. Короче, сломал я ему пальчики, а второму, когда он дубинкой решил помахать, мошонку отбил. Толерантнее надо быть, ребята, мягше.

Внутри заведения торчали еще двое здоровяков. Только кто же вас, дурачки, учил, что надо в разных концах зала стоять и ко мне бежать по одному? Может, если бы разом навалились – толк бы и был, а так – только для врачей приработок.

Ну, там кость вправить или нос выправить. К силе умение должно прилагаться, а если нету его – кто же виноват?

Успокоив агрессивных туземцев, посмотрел на персонал. Что сказать, я с такими – только по приговору суда, и то кассацию бы написал. Вот вроде все при них, но какое-то мятое, потасканное… Противно, одно слово.

О, а вот это явно бордель-маман.

Старше всех, одета поприличнее. И чует, что сейчас будут бить. Ну что же, подруга, не дай Бог, конечно, имеешь шанс легко отделаться.

- Марта где? – спрашиваю.

Ответить ей уже страх не дает. Только на дверь в углу показывает.

Ладно, пойду, посмотрю.

Постучался – ничего. Открываю – Господи, да что же это! Комнатушка два на три метра, без окон. Единственная кровать, на которой лежит ребенок, я вижу его ауру, пусть и едва заметную, но ауру, как у всех истинно дворянских детей. Вокруг на протянутых веревках висят сохнущие тряпки, видимо пеленки, но почему они дырявые? Марта сидит на этой же кровати, одетая в чистое, но до невозможности изношенное, многократно штопаное платье.

Запах мочи и немытых тел. А самое страшное – взгляд. Женщина, которая не пасовала в кровавых схватках, не сломалась после издевательств садистов, изуродовавших ее лицо, смотрела на меня жалкими глазами побитой собаки. Она явно узнала меня, но спросила равнодушным и жалким голосом.