Берсерк

Только поздно вечером, окончательно устав от расспросов и слез она задремала облокотившись на меня. Отец очень аккуратно взял её на руки и едва дыша отнес в постель.

- Ну брат, готовься – только и сказал Стэл – сейчас тебе за весь год оптом влетит.

Я это и так прекрасно понимал и весь сжался в комок. То что отец не станет рыдать как мать и давить на мою совесть я прекрасно понимал, и честно говоря не был уверен, что лучше: тумаки или слезы мамы, наверное все же первое, от второго очень стыдно и больно душе.

- Ну сынок – тихо сказал отец войдя в комнату, дай-ка тебя обнять – с суровой улыбкой молвил отец.

Я не поверил своим ушам и глазам, порывисто вскочил шагнул на встречу, глаза подернулись влагой, вот чего я не ожидал от папы, так подобной фразы…

Мощный удар в солнечное сплетение, тут же доказал, что не зря. Меня согнуло в бесплодной попытки набрать в грудь воздуха. Я даже не мог разогнуться. Удар оказался таков, что приходило только одно сравнение, картина как наш кузнец дядька Бас поднимает молот и со всего размаху опускает на упрямую заготовку.

Но после удара началось и вовсе странное, отец помог мне разогнутся и прижал к своей груди, стиснув столь крепко, что моя жалкая попытка набрать в грудь воздуха была пресечена на корню. Я почувствовал, как с его щеки мне на плечо упала одинокая слеза.

Я стоял пораженный это слезой пуще всех рыданий матери. Мне даже в самых больших фантазиях не могла придти та ситуация, которая заставила бы его заплакать.

Образ стального, нерушимого воина треснул и из под него проглянул вполне живой человек, который может страдать. Мне всегда казалось, что тверже отца нет никого, что весь мир может рухнуть но не выдавит из него даже зубовного скрежета. Оказалось, сын ему дороже всего мира.

Брат так же не остался в стороне, пусть его объятия и были слабее, но явно обладали не меньшим жаром.

- А теперь рассказывай все – сказал отстранившись от меня отец. Глаза его были сухими и только небольшая краснота доказывала, что мне все таки не показалось.

***

Наступил полдень, когда я открыл глаза. Разговор затянулся почти до утра, отец вытащил от меня все, включая такие мелочи, как состав кормежки в лагере «Проклятых». Во многих местах лицо у него становилось черным и ладони сжимались в кулаки, в других – глаза явно блестели гордостью за меня. Я говорил в захлеб, выплескивая все то, что накопилось за столь долгий срок.