Разлом

Огромного, многотонного чудища!

Когда все туловище этрусса залил солнечный свет, он остановился и повёл носом по воздуху, принюхиваясь. Внешне он сильно напоминал медведя. Та же густая, сбитая шерсть, небольшие уши, крупная голова и мощное телосложение. Но этот хищник в добавок был счастливым обладателем смертоносной собакоподобной пасти, вооружённой клинками зубов, выступающими и сверху, и снизу. Если этот капкан сомкнется на шее, то шансов выжить не будет. На задних конечностях отчётливо прорисовывались коленные чашечки, чем зверь успешно пользовался.

В какой-то момент мне показалось, что стоять вот так, на задних лапах, ему гораздо удобнее чем на четвереньках.

Но это лишь на миг. Потому что этрусс долго не расшаркивался. Как только его глаза привыкли к яркому свету, он тут же приметил свой обед (меня), требовательно заревел и тяжело рухнул на передние лапы, сотрясая мощными телесами.

Вот и не стыдно мне теперь признаться, что я труханул. Любой бы на моем месте испугался, чего душой кривить.

Но бежать-то некуда. И умирать так бесславно не хочется. Что там за южная традиция такая? Может павшего они скармливают чудищу? Так себе перспектива, если честно. Если уж здесь умирать, то предпочёл бы быть сожженным, ну или, на худой конец, закопанным с конем, мечом и прекрасной девицей, как скиф.

Но пока что передо мной открывались не самые радужные перспективы.

Между тем, зверю надоели эти лирические отступления, и он стал быстрее перебрать лапами, приближаясь ко мне. Голодный, наверное.

С трибун слышались возгласы берсерков, призывающих меня пустить кровь этруссу. Это они хорошо придумали.

Что ж, спасение утопающих, дело рук самих утопающих. И спастись ведь нужно так, чтобы меня наёмники зауважали. А это значило лишь одно: никакой трусости и слабости.

Когда хищник оказался в двух метрах от меня, в кровь выбросилась ударная доза адреналина. Я стал размахивать вокруг себя секирой, пристально глядя зверю в глаза. Он остановился, поднялся на задние лапы и заревел.

Акустика амфитеатра усиливала звучание так, что рев этрусса заглушал гомон сотни воинов.

Мне ничего не оставалось, как зарычать на него в ответ и пойти в наступление. Зверь, признаться, не ожидал такого поворота. Сперва начал отступать, а потом вспомнил, что когти и клыки из нас двоих, вообще-то, у него и махнул на меня мощной лапой, выбивая из рук щит. Тот тут же разлетелся на щепки, но я не расстроился. Он здесь мало чем мог бы помочь, только руки занимал.