Шаг в сторону

Тяжёлое верхнее полотно рушится сверху, накрывая спасительными волнами, скрывая от этого мира, от людских взглядов, от того, что только что случилось.

Но и здесь не скрыться — кто-то настойчиво пробирается под ткань, тянет за руку. Покоряюсь — какая теперь разница. И только после нескольких минут бега узнаю бабулю.

«Слушай, родная, — она воровато оглядывается и запихивает меня за шатёр, где хранятся ящики с продуктами. — Их лошади — у южной коновязи. Сейчас не до тебя, пока разбираются, что стряслось.

Беги!»

***

Непонятно, почему все оставили меня в покое. Сарбаниды могли бы разыскать. Та банда, чей предводитель погиб, тоже могла бы. Ведь толком и не прячусь.

Выживать труднее, чем было бы сдаться и умереть. Грошей от случайных заработков едва хватает на еду, иногда — на ночлег. Не жалуюсь. Много не надо. Но вирошцы — недружелюбный народ, когда дело доходит до отбросов общества. Здесь нет ни попрошаек, ни уличных артистов. Зато полным-полно уличных банд.

Несколько раз ловят и мучают, отбирают всё, что находят.

Трижды — ловят и отправляют в приюты, больше напоминающие тюрьмы, за исключением того, что сбежать из них — проще некуда.

Дни складываются в луны, луны отсчитывают год…

Хозяин одной из самых грязных забегаловок, где довелось драить полы, смотрит долго и задумчиво, интересуется моим возрастом, недоверчиво качает головой. Потом спрашивает, на что я готова ради денег. Получив безразличный ответ, кивает и за локоть отводит к какой-то толстой неряшливой тётке, залитой духами так, что глаза щиплет.

Та оглядывает со всех сторон, морщится, бормочет что-то про тощего цыплёнка. Но кивает и отправляет отмываться. После этого, не говоря ни слова, наряжает в нелепое детское платье и заплетает волосы в две совершенно дурацкие косички.

То, что происходит потом, уже совершенно не трогает. Я — колдунья, средоточие зла. Вся в крови — не в чьей-нибудь, а самых близких людей. Больнее всего жгут пятна крови братишки. Куда падать ниже?

***

Мытьё посуды — сравнительно приятное занятие, особенно если учесть, чем приходилось заниматься последние десять лун.

Можно позволить себе погрузиться в бездумную дремоту, пока руки работают. Но в дверном проёме бесшумно появляется человек, прислоняется к косяку и долго, пристально смотрит. Раздражает.

«Тридцать за час, сто за ночь, — выпрямляюсь, не выдержав. — Но только когда закончу здесь».

«А за всю жизнь?» — в его голосе слышится смех.