Импровиз. Одиночество менестреля

— А этих-то как убили?

— Стрелки в шее у каждого, — отвечал Ихан. — Похоже на колючки, только ядовитые колючки, иначе бы у них лица не синели и глаза кровью не наливались бы.

— Отравленные колючки... Как, думаешь, воткнули?

— Из трубки плюнули, скорее всего. Вплотную подойти они не дали бы, молодые, но с опытом. Метать колючку не получится — лёгкая. В арбалет тоже не зарядишь. Остаётся только трубка.

Никилл сосредоточенно смотрел под ноги, продолжая мысленно восстанавливать картину чудовищного нападения.

— А как ты думаешь, с какой скоростью колючки выплёвывать нужно, чтобы четверых гвардейцев убить, а они и тревогу поднять не успели?

— Кто умеет, тот быстро плюёт.

— Настолько быстро? Или у наёмных убийц уже в ходу многоствольные трубки? Эдакие свирели...

— Первый раз слышу, — покачал головой лейтенант.

— Я тоже. — Пран Никилл болтал со спутником не потому, что рассчитывал на толковый совет от стражника — вояка он, конечно, хоть куда, но соображалка, как и у всех отчаянных бойцов, ограничена.

— Слышал. Они оказались слишком тяжёлыми.

— Но духовая трубка легче аркебузы, не так ли?

— А прицеливаться? Тут нужна точность.

— Да, нужна точность. И ещё какая! Значит, что получается?

— Что получается?

— Что убийц было двое.

— Тысяча демонов! — Охнул лейтенант.

— Ведьмы там не было.

— Да я не об этом.

— А о чём?

— Сейчас покажу.

За разговором Никилл и не заметил, что они преодолели лестницу и казались в малых покоях перед опочивальней. Тер-веризцев здесь не оказалось. Ни живых, ни покойных. Следовательно, у Ронжара сегодня ночевала любовница из именитого Дома. Убийца знал, как правильно выбрать время и всё рассчитал. Вместо телохранителей стояли подчинённые лейтенанту альт Норту. Четверо. Со взведёнными и заряженными абалетами.

— Юбочников не было? — На всякий случай поинтересовался Никилл.

— Отпущены, — ответил Ихан.

Что ж, король сам вырыл себе могилу. Каждого человека можно подловить. Одного на жадности, другого на мотовстве. Кого-то на жестокосердии, а кого-то на излишней мягкотелости. Ронжара поймали на крючок похоти. Не его первого и не его последнего. В этом крылась некая глубокая философская сентенция, высказать которую прямо сейчас Никилл затруднялся.