Чума теней

Позорная казнь для тебя, чудовище, вижу, как блеснули твои глаза. Но кто виноват, что из рыцарского у тебя только оружие. И ты, увы, не Воин Чести, единственный простолюдин, кто имеет привилегию быть казнённым мечом правосудия.

— Ой, какая радость. И скоро ли ты думаешь воспользоваться этим почётным правом?

На сарказм охотника Гулле ответил улыбкой, а вот Найруса он взбесил.

— Чего скалишься? Не надейся на мягкий приговор! Пять убитых копейщиков — это гарантированная петля.

— А, так это ты порубил парней в трактире, на востоке? Нет, Найрус, за данное преступление судить охотника не будут.

Я смотрел дело и сделал вывод, что там чистая самооборона. Но виселицы, действительно, не избежать. Моего бойца чудовище закололо при свидетелях.

— Ха! Я уже как-то получал смертный приговор. И, сам видишь.

— А ты просто не видел нашу Башню Смертников. Оттуда не сбежишь.

— Можно кое-что сказать тебе шёпотом на прощание, господин Сорок девятая зарубка?

— Скорей всего ты в меня просто плюнешь. Хотя... говори.

Гулле наклонился.

Вопреки ожиданиям охотник не плюнул, а сказал:

— Ты вроде очень сильно любишь людей, раз пытаешься их защитить от ночной армии. И далеко не глуп. Понимаешь всю опасность Чумы теней. Так почему живёшь в людной столице? Что за безответственность!

— Это не у нас безответственность, а у вас, охотники, истерия. Я принимаю все меры безопасности, постоянно проверяю свою тень мелом. В моём доме полно меловых линий.

— Всё равно, риск остаётся.

— Я так не считаю. Конец поэмы. Ребят, уводите чудовище.

Кстати, что там за трупы? Силы Света! Никак братья-фехтовальщики! Узнайте, что за братство и завтра же расторгнуть все договора аренды!..

Охотник ждал ненависти, хоть немного ненависти. Но Воин Чести действительно потерял к нему всякий интерес. Закончив поединок, перестал испытывать и гнев и злость. Гулле добродушно улыбался, и это добродушие причиняло больше боли, чем, если бы он плевался и бил ногами лежачего.

Ненависть, клокотавшая в Меченосце, ждала встречи с такой же ненавистью, а не находя, терзала душу того, кто её породил.

Олэ вдруг вспомнилась одна мысль одного проповедника, напившегося в таверне. Что тот, кто не умеет прощать, наказывает самого себя.

Обманное движение — нырок — удар. Та же комбинация ещё раз. По ногам, по незащищённым ногам.

Толку предаваться воспоминаниям? Лучше пережги ненависть в физических упражнениях.

Закончив, Олэ заметил на стене мужскую тень, и усмехнулся.

— Блич, я знаю, что это не предводитель Ока.