Пёс императора

Чудо-юдо человека напоминало мало, зато красовалось улыбкой до ушей.

— А почему я такой толстый?

— Ты не толстый! Это плащ, его ветер надул.

— А почему у меня три ноги?

— Пап, ну как ты не понимаешь?! Четыре ноги, только одну не видно. Ты же на лошади.

— На лошади! Точно. Красиво получилось. Ты мне портрет подаришь?

Мелиса просияла, кивнула, улыбаясь ещё шире, чем чудище на портрете, и вручила рисунок.

Пятый провёл пальцем по обгоревшему краю листка.

— Это чуть-чуть совсем, — по-своему истолковала его задумчивость Мелиса.

— Не знаю, лисёнок. Ты же понимаешь, что будет, если кто-то увидит твой огонь?

— Никто не увидит!

— Мелиса, о ярмарке пока можешь забыть!

Глава 14. Почему ты плачешь?

Хмурый весенний день, скоро лето, но больше похоже на позднюю осень, льёт дождь, в закутке, отгороженном от всего остального мира застиранными занавесками, темно и мрачно. Тёткин дом по местным меркам большой и богатый, могла бы выделить племянникам место получше, но оставшаяся в молодости вдовой женщина не любит шума и суеты, с трудом терпит свалившихся ей на голову детей сестры.

Райс и Шанна не помнят своего отца, а этой зимой умерла и мать. Точнее, пропала. Пошла в лес за хворостом и не вернулась. Может, волки съели, а, может, и оборотни — Райс слышал, как деревенские мужики об этом говорили. Тётка сирот приютила, кормила хорошо, не обижала, но за прошедшие полгода они так и не стали в её доме своими. Иногда Райсу казалось, что лучше бы они остались во вросшем в землю, щелястом домишке матери, потом смотрел на сестру, вспоминал, как они мёрзли и голодали в неудачные дни, когда матери не удавалось продать корзины, плетением которых она зарабатывала на жизнь, и желание уйти от тётки растворялось без остатка.

Сегодня тётки нет, кто её знает, куда могла отправиться в такой день, весь дом в их распоряжении, но выбираться из маленького защищённого занавесками мирка нет никакого желания.

Холодно. Райс кутается в одеяло, сидя на широкой лавке, служащей ему кроватью. Шанна на полу играет в куклы сама с собой, звонко смеётся и вдруг вскрикивает, отбрасывает загоревшуюся в её ладони соломенную куколку, шарахается прочь, цепляется пальцами за занавеску, занавеска загорается тоже. Пламя расползается от детской руки, рвётся вверх.

Проклятое одеяло словно задалось целью задушить, но не пустить к сестре. Райс рвётся на свободу, и одеяло вспыхивает тоже.